Теологический спор
Теологический спор о том, на чем именно был распят Христос, обсуждался на уголовном процессе по делу Свидетеля Иеговы Александра Калистратова в Горно-Алтайске Второе заседание очередного, шестого по счету, раунда судебных слушаний по уголовному делу в отношении руководителя религиозной организации Свидетелей Иеговы «Горный Алтай» Александра Калистратова, обвиняемого по ч. 1 ст. 282 УК РФ в разжигании межрелигиозной вражды, состоялся в Горно-Алтайском городском суде.
В начале заседания было оглашено ходатайство стороны защиты о разрешении видеозаписи выступления сторон в прениях, их реплик, последнего слова подсудимого и оглашения приговора. Аргументируя свое ходатайство, сторона защиты отметила, что настоящий судебный процесс вызвал большой общественный резонанс. Впервые в постсоветский период Свидетеля Иеговы обвиняют в совершении уголовного деяния на основании его веры. Особую важность настоящий судебный процесс имеет для сотен тысяч российских Свидетелей Иеговы. После «дела Калистратова», если он будет признан виновным, любой из них может оказаться на скамье подсудимых, поскольку деятельность А. Калистратова ничем особым не отличается от деятельности других Свидетелей Иеговы во многих странах мира, в которых они живут, в том числе и в России, заявил представитель защиты. По мнению защиты, этот судебный процесс имеет также важное значение для многих россиян, вероисповедание которых отличается от вероисповедания Русской Православной Церкви Московского патриархата, а также для атеистов и агностиков.
Помощник городского прокурора Булат Якимов, выступающий в качестве стороны обвинения, возражал против проведения видеозаписи.
Судья М. Соколовская приняла паллиативное решение. Она дала согласие на видеозапись всех выступающих в прениях, последнего слова подсудимого и оглашения приговора, но запретила снимать выступление прокурора Б. Яимова.
Затем было оглашено ходатайство о приобщении к материалам дела статьи с сайта «РелигиоПолис» «Конфессии и правовая экспертиза», посвященной изложению мнений о вере и толерантности священнослужителей разных конфессий. Это ходатайство было отклонено судьей.
В качестве иллюстраций подобной точки зрения сторона защиты ходатайствовала о приобщении к материалам дела выдержек из ряда изданий: Большая Советская энциклопедия, том 13, М., 1973 (стр. 393); Энциклопедический словарь «Русского Библиографического Института Гранат», том 25 (стр. 439); М. М. Постников: Критическое исследование хронологии древнего мира. Библия. Том 2. – М., 2000 (стр. 236-237) и др.В частности, в книге М. Постникова написано, что «в греческом тексте Евангелий, вместо слова «крест» стоит слово «столб», а вместо глагола «распять» глагол, дословно означающий «столбовать», «сажать на кол». Термин «крест» (по-латински «crux») впервые появился только в латинских переводах Евангелий, после чего греческое слово «ставрос» и было соответствующим образом переосмыслено (но только в текстах религиозного содержания). В славянском переводе говорится более правильно, что «Иисус был вознесен на древо», заявил представитель защиты.
Судья не стала приобщать выдержки из этих книг к материалам дела, но разрешила использовать эти сведения в целях защиты, т.к. они «все равно находятся в материалах дела в тексте ходатайства, которое в любом случае приобщается к делу».
В ходе прошлых судебных заседаний сторона защиты обращала внимание суда на ряд фактов фальсификации доказательств в ходе предварительного следствия. Это сомнительные подписи в протоколе допроса свидетеля, подмена листов постановления следователя о производстве обыска в жилище одного из свидетелей, а также сокрытие следствием судебного решения о разрешении производства обыска в жилище другого гражданина, а не того, у кого был произведен обыск. В связи с этим сторона защиты попросила суд направить в органы, осуществляющие уголовное преследование, соответствующие материалы для проверки поводов и оснований к возбуждению уголовного дела по статье 303 УК РФ (фальсификация доказательств). Суд определил приобщить это ходатайство и приложенные к нему документы к делу и разрешить данное ходатайство по существу в совещательной комнате при вынесении приговора.
Поскольку обе стороны процесса представили суду все свои доказательства, они заявили о своем согласии закончить судебное следствие, после чего судом была определена последовательность выступлений участников прений. Первым выступит обвинитель помощник городского прокурора Б. Яимов, а после него – представители стороны защиты: Михаил Одинцов, Арли Чимиров, Виктор Женков и Виктор Шипилов. Затем будет предоставлено последнее слово подсудимому Александру Калистратову.
Заслушав его последнее слово, суд удалится в совещательную комнату для постановления приговора, сообщив время его оглашения.
Теология
История термина. Термин «Т.» впервые вошел в оборот в античной Греции, где он прилагался к систематизированному изложению мифов и особенно генеалогий языческих богов (по типу «Теогонии» Гесиода). Подобное изложение чаще всего осуществлялось в поэтической форме; так, Платон говорит о людях, разрабатывающих Т. «в эпосе или в трагедии» (Rep. II, 379 А). Такая «Т.» не только не имела характера обязательного вероучения, но могла быть и вообще иррелигиозной: Цицерон называет «теологами» вольнодумных последователей Эвгемера, учивших, что боги суть всего лишь обожествленные люди (Cic. nat. deor. III, 55). Более определенная связь с религиозной верой имеет место там, где слово «Т.» прилагается к мистическому преданию тайных религиозных кружков-«тиасов» (напр., на языке позднеантичных религиозных философов слово «Теолог», употребляемое как имя собственное, есть обозначение легендарного поэта древности Орфея, основавшего сообщество орфиков и передавшего им свои мистические гимны). Нередко «теологами» называли жрецов, в обязанность которых входило рассказывать посетителям храма местные мифы. Однако во всех случаях термин «Т.» относился к сфере мифологии, а не философской спекуляции. Аристотель, опираясь на ту критику, которой Платон подверг «Т.» народных и поэтических мифов, впервые перенес обозначение «Т.» на спекулятивную «первую философию», «высшую созерцательную науку» (ср. Arist. Met., 1026 А., 15–20; там же, 1064в 1 и др.). Для Аристотеля Т. есть прежде всего учение о неподвижном перводвигателе, источнике и цели мирового бытия, и как раз аристотелевское словоупотребление оказало решающее воздействие на дальнейшую историю слова. Однако еще патристика понимала Т. в неспекулятивном смысле. Для Тертуллиана (Adv. nat. 11, 1, 2) и Августина (De civ. Dei, VI, 5–10; VIII, 15) «Т.» – языческие лжеучения о богах, для Ареопагитик и порожденной ими традиции – это не рационалистический анализ откровения, но само откровение, т. е. вероучение Библии (так употребляет слово «theologia» еще Бонавентура). Отсутствие термина «Т.» в его позднейшем смысле носило для ранних эпох христианского мировоззрения принципиальный характер: в глазах Августина или Ансельма религиозное и философское созерцание Божества совпадают в едином акте интуиции, а потому всякое спекулятивное учение о вере есть именно «философия», а не какая-либо особая форма знания. Положение меняется в зрелой схоластике, осмысляющей Т. как дисциплину, внеположную философии. Характерно употребление термина «Т.» у Жильбера из Порре (ум. 1159) (см., например, Migne, PL, v. 64. col. 1264 ft.). Фома Аквинский еще предпочитает пользоваться синонимическим словосочетанием «священное учение» (sacra doctrina), но как раз в XIII в. слово «Т.» входит в быт («теологический факультет» в Парижском университете с 1-й пол. XIV в.). Наконец, у Генриха Гентского (ум. 1293) этот термин окончательно закрепляется в привычном для нас смысле.
Структура Т. Идея Т. в принципе двуполярна, ибо предполагает как сверхрациональное откровение, так и рационалистический анализ этого откровения. Это выражено уже в термине «Т.», первый элемент которого, по словам современного теолога Тиллиха, «есть theos, Бог, нечто о Себе сообщающий, стихия откровения; второй элемент есть logos, разумное слово о том, что сообщает Бог в Своем сообщении» (см. Eranos-Jahrbuch, 1954, Bd. 23, Z., 1955, S. 251). При этом для всех трех упомянутых религий как строго теистических «Бог» есть специально Бог Библии, а «логос» – система мыслительных приемов греческой философии (и в еврейской, и в арабской, и в византийской, и в латинской Т. в эпохи ее расцвета имела место конкуренция платонизма и аристотелизма, пропущенных через неоплатоническое переосмысление). Поэтому полярное соотношение внелогического «Бога» и логического «слова» о нем в структуре «богословия» воспроизводит двуполярность иудео-эллинской культурной традиции Средиземноморья. Несмотря на полемический вопрос, заданный Тертуллианом (De praescr. haeret., 7) и постоянно повторявшийся его единомышленниками (типа Петра Дамиани и Бернарда Клервоского в христианстве, Газали в исламе, Арона бен Элийа в иудаизме): «что общего между Афинами и Иерусалимом?», Т. снова и снова пыталась примирить библейский «Иерусалим» и платоновско-аристотелевские «Афины». Поэтому она чаще всего имеет как бы двухъярусную конструкцию: нижний ярус – философская спекуляция об Абсолюте как сущности, первопричине и цели всех вещей (т. е. именно то, что назвал «Т.» Аристотель), верхний ярус – не могущие быть усмотренными разумом «истины откровения», непосредственно сообщенные в «слове Божьем». Гуго Сен-Викторский различал «мирскую Т.» (theologia mundana), т. е. высшую из умозрительных философских дисциплин, и «божественную Т.» (theologia divina), преподанную Богом в воплощении Логоса и в церковных таинствах. Позднее эти два вида Т. получили устойчивое обозначение «естественной Т.» (theologia naturalis) и «Богооткровенной Т.» (theologia revelata); в христианстве отношение между этими двумя видами Т. было осмыслено в контексте антиномии «природы» и «благодати».
Но грань между «естественной» Т. и Т. откровения – не единственное следствие изначальной двуполярности идеи Т. В качестве спекулятивной философской дисциплины Т. функционирует в принципе так, как функционировало античное языческое умозрение, направленное на платоновскую «идею блага», аристотелевский «перводвигатель», неоплатоническое «единое» и прочие аналогичные объекты (срв. замечание Фомы Аквинского, согласно которому предметом Т. служит «Deus sub ratione deitatis», т. e. Бог, взятый в аспекте Своей абстрактной «божественности», Своей сущности, а не существования). Однако Бог, Которого предполагает теистическая религия, а значит и Т., есть не столько «сущность», сколько личностное Я, «живой Бог» Библии: поэтому занятие Т. мыслится одновременно и как интеллектуальное теоретизирование и как «искание Лика Божьего» ( Пс. 23:6 ) – личностный контакт с Богом. Безличную духовную сущность можно безбоязненно созерцать, но личный Бог и Сам «смотрит» на созерцателя, и теологический разум неизменно ощущает на себе этот «взыскующий» взгляд. В этом несвобода теолога. Непринужденное, почти играющее настроение языческой спекуляции становится для Т. немыслимым: любой просчет в отношениях с личным, волящим, любящим и гневающимся Абсолютом представляет абсолютную опасность; отсюда неизбежное для Т. понятие ереси и «неверия». Впавший в ересь совершает не отвлеченную мыслительную ошибку, но бесконечный по своим последствиям личный проступок в своих взаимоотношениях с Богом, как бы космическую «бестактность», обрывающую связь между «горним» и «дольним». Ибо вера в Бога мыслится одновременно как вера Богу – не просто убежденность в Его бытии и в истинности Его «слова», но акт доверия к Самому «говорящему», составляющий необходимую предпосылку персоналистической коммуникации; отсутствие такой веры есть личное оскорбление Богу. Рука об руку с доверием Богу идет столь же персоналистически понятое доверие к людям – носителям «предания», к «богоносным» авторитетам, к «старцам», в своей совокупности составляющим «Церковь святых» (наивно и наглядно это проявляется в оценке русскими старообрядцами Собора 1666–67 гг. как разрыва со святыми Руси, – см. А. Н. Робинсон. Жизнеописания Аввакума и Епифания, 1963, с. 42). Именно отсюда вытекает неизбежный догматизм Т.: воля к личностной связи носителей и принимателей предания между собой и с Богом связывает исследующий интеллект. По этой же причине Т. в своем качестве рационалистической дисциплины должна вновь и вновь ставить себя самое под подозрение, и притом с ортодоксально-теистической точки зрения: требуемый самой природой рассудка «холодный», безлично-отчужденный подход к «тайне», специфическая атмосфера логического «рассмотрения» и диспута, т. е. все то, что включается в понятие схоластики, необходимо для внеличного функционирования теистической религии, но оскорбляет личностные чувства верующего. «Нелепо спорить о Троице на перекрестках и превращать предвечное рождение Сына в предмет соблазна и в поприще публичного состязания!» – эти слова Петра из Блуа (ум. в 1200, см. Migne, PL, v. 207, col. 825) выражают не столько тревогу церковников за ортодоксальное «единомыслие», сколько тревогу мистика за интимное переживание «тайны», отчуждаемое и профанируемое даже в самом ортодоксальном логизировании веры. Внутренняя двойственность идеи Т. чувствуется и в представлении о том, что подлинным авторитетом здесь вправе обладать не просто профессионально эрудированный и интеллектуально сильный, но притом еще и «совершенный», «богомудрый» человек, чья личная «святость» позволяет умозаключить о личном же проникновении в «тайну» Бога. Так идеал теолога колеблется между двумя совершенно разнородными идеалами: идеалом ученого, который работает с логически принудительными силлогизмами, и идеалом «друга Божьего», которому Бог раскрывается в личностном и потому «неизреченном» опыте общения. Соотношения между этими двумя полюсами дают большое количество типологических вариантов, поочередно господствующих в различные эпохи развития Т.
Основные линии развития и современный кризис Т. Ко II в. христианская Церковь в борьбе с монтанизмом приходит к осознанному взгляду на эпоху «апостольских мужей» как завершенную; одновременно иудаизм, переживший крушение иерусалимской теократии в 70, усматривает свой единственный шанс в «воздвижении ограды вокруг Закона», т. е. в канонизации и комментировании текста Торы. Так создается предпосылка для экзегетической работы над замкнувшимся «Писанием», т. е. для Т. В исламе аналогичная ситуация складывается к VIII в. (деятельность мутазилитов). Притом необходимая свобода для спекуляции над «Писанием» создается за счет аллегорического истолкования последнего (талмудические мидраши, христианская экзегеза александрийской школы, истолкование Корана и хадисов у батинитов и мутазилитов). Через Т. христианства и ислама проходят типологически сходные споры о предопределении (Августин против Пелагия на Западе, Езник Кохбаци и его неизвестные оппоненты в Армении, «джабариты» против «кадаритов» в исламе). Однако христианская Т., изначально развиваясь в греко-римской этнической и языковой среде, несравнимо раньше и полнее усваивает античные модели философских умозрений, что позволяет ей выработать в тринитарных и христологических спорах IV-VII вв. такую развитую систему умозрительной догматики, которой не знали ни иудаизм, ни ислам (в последних Т. не отчленяется до конца от сакрального права и потому сосредоточена не на истолковании универсума, а на поведении человека). Эта работа Церкви над догматами, в центре которой стоит проблема соотношения между теистически понятым Абсолютом и эмпирическим миром, в основном завершается к VIII в. (787, Седьмой Вселенский Собор). Широкая систематизация наличного «предания» на основе аристотелевских логических схем впервые осуществляется христианским мыслителем, но в географических пределах исламского региона («Изложение православной веры» Иоанна Дамаскина). Между тем античные философские тексты через посредство сирийских переводчиков попадают в кругозор арабского мира, и с X в. начинается расцвет Т. ислама (калам), достигающий высшей точки к XI-XII вв. (Газали и др.). В арабской Испании (Андалусии) оживляется иудейская Т., представители которой пользуются арабским языком и неоплатонической системой понятий (характерен пример ибн Гебироля, сочетавшего творчество в области богослужебной поэзии на иврите с религиозным философствованием на арабском языке). В XI в. на Западе начинается новый подъем христианской Т., отныне занятой не творчеством догм, а их объяснением (Ансельм Кентерберийский). В XII в. в кругозор западной христианской Т. (схоластики) благодаря многочисленным переводам входят тексты еврейских и исламских теологов, а также Иоанна Дамаскина. Мистическое направление Т., исходящее из данностей «внутреннего опыта» и недоверчиво относящееся к логическим выкладкам, пытается дать бой схоластике (Бернард Клервоский против Абеляра), но вынуждено на Западе склониться перед последней и лишь на православном Востоке со времен Симеона Нового Богослова оказывается господином положения (концепция Т. как «умного делания»). Внутри интеллектуального мира схоластики создается международная и даже (в известных пределах) межвероисповедная иудео-христианско-исламская общность: в те самые века, когда в Испании распря христианства и ислама решалась мечом, мусульманин аль-Газали («Альгацель») и иудей ибн Гебироль («Авицеброн») служили для католической Т. школьными авторитетами (в свою очередь тексты последней часто переводились на иврит и использовались в полемике раввинских школ). Эта эпоха Т. получила в XIII в. свое завершение в католической системе Фомы Аквинского. В последующие века Т. ислама и иудаизма не создает ничего нового, в то время как христианская Т. работает над последовательной деструкцией схоластического здания (Иоанн Дунс Скот, Оккам): синтез Нового Завета и Аристотеля, достигнутый предыдущими поколениями, не удовлетворял ни тех, кто стоял на стороне мирских тенденций гуманизма, ни тех, кто пытался в новых условиях возродить серьезное отношение к принципу веры. Аверроистская теория двойственной истины, пришедшая из философии ислама и отвергнутая Фомой Аквинским во имя безусловной гармонии между логикой и верой, приобретала все больше явных и скрытых сторонников. Лютер решительно отверг саму идею Т. как умозрительной дисциплины, исследующей «Бога в аспекте божественности»; для Лютера предметом Т. является исключительно личностные взаимоотношения нуждающегося в Боге человека и окликающего человека Бога; Бог неуловим для абстрактных построений и раскрыт лишь в конкретном, внелогическом «событии» крестной смерти Христа (т. н. Т. креста). Т., которая для Фомы Аквинского была «наукой скорее спекулятивной, нежели практической» (S. Theol. I, a. 4), для Лютера есть всецело практическая дисциплина, обязанная заниматься не Богом-в-Себе, но Богом-для-нас (срв. J. Hessen, Platonismus und Prophetismus. Münch., 1939, S. 182). Точку зрения Лютера Меланхтон выражает в таких словах: «Познавать Христа означает познавать Его благодеяния, а не исследовать Его естества и модусы воплощения» (введение к 1 изд. «Loci communes», 1521). Однако в дальнейшем тот же Меланхтон возвращается к аристотелианско-схоластическому наследию, формальные мыслительные схемы которого приемлются в равной степени догматической Т. контрреформации (Суарес, Беллармин) и протестантизма (Герард), пока в своем самоисчерпании не становятся к XVIII в. расхожей монетой католических, протестантских и православных школьных догматик. Просвещение вытесняет деградированную Т. за границы философской жизни. Шлейермахер пытается приспособить Т. к нуждам буржуазной культуры, усвоив для нее стиль просветительского мировосприятия. Напротив, Кьеркегор, осмыслив кризис самой буржуазной культуры, ищет выхода в запоздалой реализации завета Лютера: библейская вера, порвавшая противоестественный союз с греческим рационализмом и осознавшая себя как чистое возвещение, без резонов и доводов апеллирующее к личностному выбору. Линия Кьеркегора была продолжена в XX в. «диалектической теологией»; к ней примыкает движение за демифологизацию веры, родившееся из теорий Бультмана и исходящее из осознания противоречия между современным сциентистским мышлением и знаковой системой новозаветного мифа. Это движение, до последнего времени развивавшееся в рамках протестантской Т. (срв. нашумевшую книгу епископа Робинсона «Честно перед Богом»), перешло и в католическую Т. и притом в связи с попытками общественной переориентации католицизма; срв. характерное заявление иезуитского теолога Г. Руиса: «Чтобы быть честными. мы обязаны признать, что мифы. удобны и служат консервации тех великих политико-социальных строений, внутри которых средиземноморский мир компрометировал себя во время Римской империи, во времена средневекового христианства и во времена грандиозных колониальных предприятий современной эпохи» (цит. по книге: Garaudy R., Metz J. В., Rahner K., Der Dialog. Reinbeck, 1966, S. 44–45).
Источник: Сергей Аверинцев : Собрание сочинений : София-Логос. Словарь / Под ред. Н.П. Аверинцевой и К.Б. Сигова. – К.: Дух и Литера, 2006. – 912 с.
XII. Первые церковные разделения. Богословские споры. Новые ереси и расколы
Литература: Chadwick; Болотов; Walker.
1. С самого начала в реальной жизни Церкви не все было идеально. В ней были и споры, и разделения. Так, мы отмечали выше, что церкви Малой Азии разделились по вопросу монтанизма.
Там же, в Малой Азии, сохранилась древнейшая традиция празднования Пасхи: ее отмечали в тот же день, что и иудейскую пасху, 14 числа еврейского месяца нисана. Около 150 г., когда в Риме начали праздновать Пасху, там, так же как и в Александрии, ее относили на ближайшее воскресенье после еврейской Пасхи, т, е. первое воскресенье после первого полнолуния, следующего за весенним равноденствием.
Около 190 г. епископ римский Виктор потребовал у церквей Малой Азии единообразия в праздновании Пасхи. Скорее всего, Виктор считал, что римский обычай был введен апостолами Петром и Павлом, и объявил, что все, отмечающие Пасху в другой день, не могут считать себя православными христианами. Св. Ириней был шокирован таким автократическим и агрессивным поведением римского епископа. Он припомнил, как около 155 г. св. Поликарп Смирнский приезжал в Рим для переговоров по тому же вопросу с папой Аникитой, и хотя они не пришли к согласию (в то время в Риме Пасха даже еще не отмечалась ежегодно), но расстались вполне дружелюбно.
Ко времени вмешательства римского епископа в самой Малой Азии уже давно велись ожесточенные споры о том, какой из обычаев празднования Пасхи наиболее верный. В конце концов римская точка зрения победила, и празднующие Пасху одновременно с иудеями получили название квартодесиманов («четырнадцатников») и были признаны еретиками. Их группы существовали еще достаточно долго: они упоминаются даже в источниках IX в. Тем не менее, несомненно, их практика была древнейшая. Квартодесимане попали в еретики, попросту отстав от своего времени.
2. Во время правления папы Виктора (189–199) в Риме начались так называемые «монархианские» споры. Они были вызваны реакцией на так называемое «богословие Логоса» в писаниях св. Иустина и других апологетов. Терминология тогда еще не была определена, и ряд выражений св. Иустина мог ввести в заблуждение.
Например, он говорил о Логосе как об «ином Боге» помимо Отца, правда, оговариваясь: «иной, я имею в виду по числу, но не по воле». Споря с эллинизированными иудеями, утверждавшими, что Логос неотличим от Отца или отличим только лишь в теории, св. Иустин сравнивал Отца и Сына с одним факелом, зажженным от другого, что, по его мнению, подчеркивало отдельность Сына. Такое сравнение было не совсем удачным. Одним из центральных вопросов в борьбе с гностицизмом был вопрос о том, существуют ли иные первопричины помимо Самого Бога. Христиане утверждали, что помимо Бога-Творца нет и не может быть никаких других первопричин, ни равного Ему диавола, ни совечной Ему материи. Есть лишь единая монархия Отца. Приведенные выше выражения Иустина давали повод некоторым его противникам упрекнуть его в дитеизме (двоебожии).
Феофил Антиохийский, ученик св. Иринея, несколько более осторожно говорил о Разуме и Премудрости Божией как о двух руках, через которые Он вершит Свое творение. Феофил был первым человеком, употребившим слово Triada (Троица) по отношению к Богу. Однако из его собственной аналогии ясно, что для него троичность второстепенна в сравнении с единством. Св. Ириней говорит о двух последовательных миссиях Сына и Духа в Божественном плане искупления. Именно в проявлении этого плана Троица раскрывается в истории.
Монархиане, критикующие богословие Логоса, могли придерживаться двух точек зрения. Одни из них утверждали, что Бог, сотворивший небо и землю, был настолько воплощен в Иисусе, что практически между Отцом и Сыном не было никакой разницы (разве что Сын это название физического тела, или человечества Христа, а Отец это название для живущего внутри его Божественного Духа). Другая монархианская точка зрения состояла в том, что Иисус был человеком, подобным всем нам, с единственным отличием: в нем более, чем в ком-либо ином, жил Дух Божий, вселившийся в него в определенный момент его жизни. Однако тут они наталкивались на серьезные возражения св. Иустина Мученика, утверждавшего, что Иисус не был только человеком, но что Он был Богом: волхвы поклонялись Ему сразу после Его рождества, так что нельзя говорить, что Он был возведен в божественное достоинство за святую жизнь. Слова св. Луки, что Иисус «преуспевал в мудрости и возрасте», св. Иустин объяснял тем, что Его мудрость всегда соответствовала степени Его роста. Иисус был крещен не потому, что это нужно было Ему, а нас ради человек. Он был воистину рожден от Девы Марии, и Его рождество не имеет никакой аналогии в языческих мифах, ибо Мария не знала физического союза ни с одним божеством.
Аргументы св. Иустина подкреплялись Евангелием от Иоанна, которое во второй половине II в. завоевало повсеместный непререкаемый авторитет в Церкви. Однако многие продолжали придерживаться мнения, что Отец и Сын лишь разные имена или разные аспекты одного и того же Бога.
Это учение было связано с именем Савеллия, пресвитера Птолемаидского. Про самого Савеллия неизвестно ровным счетом ничего. Все, что мы знаем, это приписываемое ему учение, которое было названо модализмом (или савеллианством). Модалисты считали, что Бог един, а лица Св. Троицы лишь Его различные образы или формы «модусы». Возможно, говорили они, это временные исторические явления: вначале Бог открывается как Отец, затем как Сын, а впоследствии как Дух Святой. Не исключено, что в будущем Он явится и в четвертом, и в пятом модусах. На Западе модализм более известен под названием патропассионизм (т.к. из него следует, что Бог Отец страдал и умер). Модализм был осужден на соборе в Александрии в 261 г.
Модалистские споры особенно накалились в начале III в. в Риме, во время правления преемника папы Виктора Земфирина (198–217). Савеллий представлял крайнюю точку зрения в римской общине. Против его модализма выступил римский пресвитер Ипполит, впервые употребивший терминологию, что Отец и Сын совершенно различные Лица (Personae, или πρόωπα, от πρόωπον). Ипполит употреблял слово «Сын» только лишь по отношению к воплощенному, а не к предсуществовавшему Логосу.
Занять центристскую позицию попытался диакон Каллист бывший раб, вольноотпущенник, по поручению папы Земфирина ответственный за новое кладбище на Аппиевом пути Катакумбас. У Каллиста была довольно бурная биография, и многие современники, включая Ипполита, считали его вором и мошенником. Тем не менее Каллист был избран папой (217–223). Разгорелся скандал. Ригорист Ипполит считал Каллиста почти что отступником. Согласно Ипполиту, взгляды Каллиста отличались от взглядов Савеллия тем, что он признавал реальные различия между Отцом и Сыном, но различие Каллист видел в том, что «Отцом» назывался божественный Дух, живший в «Сыне», который был человеческим телом Иисуса. Каллист, в свою очередь, обвинил Ипполита в дитеизме (двоебожии). Худшие опасения Ипполита подтвердились после того, как Каллист сравнил Церковь с Ноевым Ковчегом, в котором были чистые и нечистые животные, из чего следовало, что она может принимать назад впавших в грех после крещения. Ипполит объяснял такую чрезмерную снисходительность Каллиста его собственной нравственной небезупречностью. Каллист также признал браком сожительство между высокородными женщинами и худородными мужчинами, что запрещалось римским законом, т.е. то, что по существующему законодательству считалось конкубинатом, признал церковной нормой.
3. Ипполит отделился от общения с Каллистом в 217 г. и был также избран папой своими сторонниками. Таким образом, формально он стал «антипапой». Тогда же Ипполит начал работать над правилами для своей общины «Апостольским Преданием», в котором зафиксирован порядок богослужения того времени.
Раньше «Апостольское предание» было известно по частям и под разными названиями. Лишь относительно недавно по материалам, найденным в Египте и в Абиссинии (Эфиопии), где молитвы из книги св. Ипполита до сих пор употребляются в богослужении, был восстановлен точный его текст.
Ипполит строго отделял Литургию (Евхаристию) от агап (братских трапез). Он дал не полный чин богослужений, но их главнейшие части, которые потом вошли в позднейшие чинопоследования, так же как слова «премудрость прости», «вонмем» или «с миром изыдем». Начало евхаристического канона вошло целиком в Литургию св. Василия Великого и св. Иоанна Златоустого: «Господь да будет со всеми вами. И со духом твоим», «Горе имеем сердца», «Имамы ко Господу», «Благодарим Господа», «Достойно и праведно есть».
В книге св. Ипполита приводятся молитвы на освящение даров с призыванием Св. Духа (Эпиклеза), которые впоследствии станут одним из главных предметов спора между Востоком и Западом. После причащения следовали благодарственные молитвы и отпуст.
Св. Ипполит очень подробно останавливается на чинопоследовании таинства священства. Вот что он пишет об избрании и поставлении епископа:
«Епископом да поставят того, кто избран всем народом. Когда его имя назовут, и он будет принят всеми, народ да соберется со священниками и епископами в воскресенье. С согласия всех, епископы да возложат на него руки, а священники только да присутствуют, не принимая участия. Да молчат все и молятся о сошествии Св. Духа. Один из епископов по просьбе других да прочтет молитву».
Священника рукополагает епископ с участием пресвитеров, а диакона один епископ, так как диакон предназначен для служения епископу и помощи ему в управлении. Иподиаконы и чтецы избираются епископом, но не рукополагаются. Исповедники веры имеют честь, равную священникам и диаконам, но уступают епископам.
Кроме чина литургии и посвящений, в «Апостольском предании» приводятся молитвы на освящение елея, меда и плодов. В отношении жизни Церкви Ипполит дает указания о посте, молитве, отношении к вдовам, праздновании Пасхи и Пятидесятницы. Подробно излагается подготовка к крещению, которая должна длиться три года, а также сам чин крещения и миропомазания.
Благодаря «Апостольскому преданию» у нас есть точные данные о литургической жизни римской общины самого начала III в.
4. Раскол между Каллистом и Ипполитом длился до 223 г., в котором Каллист принял мученическую кончину. Ипполит скончался мученически в 235 г. Итак, первая попытка создать новую терминологию оказалась неубедительной.
Спор был продолжен Тертуллианом, написавшим трактат против Праксея монархианина из Малой Азии. Тертуллиан также был первым богословом, употребившим слово «Троица» (Trinitas) по-латыни. Тертуллиан развивает идею св. Иринея, говоря о троичности Отца, Сына и Святого Духа как о множестве, явленном в воплощении Божественного провидения в истории. «Все трое являются одним», говорит Тертуллиан. Однако он считал, что христианин должен уметь ответить на вопрос: «Какие трое?» или даже «Какой один?». Тертуллиан предлагал дать такой ответ на этот вопрос: Бог есть «одна субстанция (substantia) из трех персон (personae)». Нам неизвестно, какой смысл вкладывал Тертуллиан в эти термины, тем более что он был хорошо образованным оратором, а не философом-систематизатором. Тертуллиан владел греческим, и, скорее всего, под субстанцией он имел в виду слово ουσία. Употребляя слово persona, он, наверное, имел в виду πρόσωπον. Слово «ипостась» пока еще в христианском контексте не употреблялось. Однако это было лишь начало поиска подходящих терминов.
Тертуллиан стал первым христианским богословом, пишущим по-латыни (хотя он прекрасно владел греческим и опубликовал ряд своих работ на этом языке для грекоязычных африканцев). Ипполит (155–235) оказался последним западным богословом, писавшим по-гречески. До начала III в. Римская Церковь состояла главным образом из членов грекоязычной общины города. В III в., по мере проникновения Церкви в высшие классы общества, количество латиноязычных членов Римской Церкви стало преобладать над греками. В середине III в. римский пресвитер Новатиан написал на прекрасной латыни трактат «О Троице», в котором он изложил доктрину Тертуллиана, при этом очистив ее от элементов стоического материализма и монтанистического энтузиазма. Спокойный тон трактата Новатиана косвенное свидетельство того, что жаркие дискуссии в Риме, бушевавшие во времена Ипполита, ушли в далекое прошлое.