Как избавиться от талассофобии
Гидрофобия (аквафобия) – это боязнь воды. Она имеет несколько подвидов, один из них – иррациональный страх перед морем. Как называется боязнь морей и океанов, почему возникает, и как с ней бороться, давайте разберемся.
Что такое талассофобия
Что такое талассофобия? Талассофобия – это боязнь моря и его обитателей, океана, страх перед морскими путешествиями. Человек боится, что он утонет, или что на него нападут морские твари, что он угодит в морскую воронку. Название фобии происходит от двух греческих слов, которые переводятся как «море» и «страх». Стоит отметить, что основания для страха могут быть самыми разными, людей пугает не столько сама вода, сколько неизвестность, глубина.
Как проявляется талассофобия
Симптомы, характерные для талассофобии:
Соматические проявления талассофобии:
К другим эмоциональным и психическим проявлениям фобии относится:
Тест на талассофобию
Предлагаем пройти тест на талассофобию. Ответьте на три вопроса:
Если вы ответили положительно хотя бы на один вопрос, то у вас наблюдается склонность к талассофобии.
Причины боязни открытого моря
В основе талассофобии лежит личная психотравма, сильный испуг, чаще связанный с детством. Источником травмы может стать фильмы о трагедии в море, изображения морских существ, запугивания (байки, легенды, страшилки).
Страх открытого моря у детей может быть вызван фантазированием и страхом неизвестного. Если родители не познакомили малыша с морем, не рассказали о нем, то у ребенка включается фантазия. Он начинает представлять монстров, огромные волны и т.д. Негативные фантазии будут еще ярче, если ребенок посмотрит фильм ужасов, услышит от кого-то страшные рассказы. В таком случае чтобы избавиться от фобии, достаточно проанализировать это взрослым взглядом и понять, что страх моря – последствие детского фантазирования.
Некоторые люди начинают бояться моря после того как сами переживут катастрофу, несчастный случай или неудачное знакомство с морскими обитателями. Впечатлительным людям достаточно услышать или увидеть репортаж о трагедии в пределах открытого моря.
С точки зрения психоанализа, паническая боязнь моря, океана и боязнь глубины связана с внутренними страхами, противоречиями, находящимися на уровне подсознания. Возможно, глубина и темнота ассоциируется с неизведанной частью души самого человека, подавленными желаниями и воспоминаниями, скрытыми чувствами.
Как избавиться от талассофобии
Большинство талассофобов испытывают тревогу только при физическом контакте с морем, но на запущенных стадиях паника может начаться даже при просмотре изображений, видео и при разговорах о море. В таких случаях помочь может только психотерапевт. С фобией легкой степени тяжести можно справиться самостоятельно.
Советы психолога
Как побороть страх? Психологи используют когнитивно-поведенческую психотерапию, гипноз, дельфинотерапию и терапию песком. Гипноз используется в тех случаях, когда больной не может вспомнить первопричину страха, а внутренние барьеры личности не поддаются манипуляциям со стороны психолога.
В остальных случаях используется когнитивно-поведенческая психотерапия. Специалист помогает клиенту осознать причину страха, выявить пугающие ситуации, изменить отношение к ним, освоить методы саморегуляции. Продолжительность лечения и выбор конкретных методов зависит от особенностей болезни, степени развития фобии.
Дельфинотерапия, или терапия звуком используется как вспомогательное средство при когнитивно-поведенческой психотерапии. Сигналы, которые подают дельфины, положительно влияют на состояние психики. Они расслабляют, снижают уровень страха, тревоги, стресса.
Терапия песком – еще один вспомогательный метод. Работа с песком помогает совладать с негативными эмоциями. Общение с дельфинами, как и работа с песком, помогают привыкнуть к морю, изменить отношение к нему.
Самостоятельное преодоление
Чтобы преодолеть страх, постарайтесь вспомнить, что стало его первопричиной. Проанализируйте истории из детства, причины, вызвавшие неприязнь к морской воде. Вспомните детские переживания и опасения, проанализируйте ситуации взглядом взрослого человека, подберите контраргументы на каждый страх.
Заручитесь поддержкой близких и начните сближение с морем, вы должны перебороть свой страх. Сначала вместе с друзьями посмотрите документальный фильм про море, познакомьтесь с фотографиями, послушайте рассказы знакомых об их отдыхе. Затем отправьтесь в бассейн, поплавайте под звуки моря на аудиозаписи. Когда будете готовы, отправьтесь к морю, там постепенно заходите в воду. Если чувствуете усиление тревоги, то используйте дыхательную гимнастику.
Откажитесь от просмотра фильмов-катастроф, новостных репортажей о трагедиях. Изучите правила нахождения на воде, познакомьтесь с особенностями открытого моря. Изучите, какие животные там обитают, какие природные явления чаще встречаются и т.д.
Боязнь морского пространства
Морское пространство выглядит безграничным. Воображение впечатлительных людей рисует пугающие образы: нападение хищного монстра, живущего на глубине, крушение водного транспорта, попытки выжить и добраться до берега на плоту, выпадение человека за борт. Большинство талассофобов боится не воды, а неизвестности, которую таит морское пространство. В этом смысле талассофобия похожа на боязнь темноты: больной сам рисует образы и пугает себя. Страхи, которые тревожат человека, отражают его подсознательные переживания, старые травмы, скрытые мотивы, нерешенные конфликты.
Фобии. Виды фобий
Понятие фобии
Понятие «фобии» у всех на слуху, однако далеко не каждый может связно объяснить что именно это такое. В переводе с греческого «фобия» обозначает «боязнь, страх». Реально страхи и фобии очень близки, но между ними есть существенные различия. Страх – естественная защитная функция организма перед реальной опасностью, физиологически проявляющаяся в выбросе гормонов в кровь, учащенном сердцебиении, вегетативных дисфункциях и пр. Помочь понять природу страха может интересный факт – человек рождается абсолютно бесстрашным. Маленькие дети не боятся упасть с высоты, утонуть в ванной или потрогать пальцем огонь. Лишь позже с опытом приходит чувство страха, и, в основном, эти страхи полезны. В основном чувство подобного страха помогает уйти от опасных ситуаций либо предотвратить их. Это чувство страха вполне осознаваемо и контролируется здравым смыслом и логикой.
Фобии – это страхи, которые характеризуются весьма существенной устойчивостью, не основаны на здравом смысле (иррациональны) и постоянно присутствуют в психике человека. Причем эти страхи чаще всего не перед реальной угрозой, а страхи «внутри нас». Фобии, в отличие от страхов, очень тяжело контролируются мышлением и здравым рассудком.
Как отличить фобию от «простого» страха
Рассмотрим разницу между страхом и фобией на реальном примере. Есть достаточное количество людей, которые боятся ездить в метрополитене. В случае если причиной боязни является страх, он должен быть вызван определенным негативным опытом в прошлом. Например, человеку когда-то стало плохо в метро. Если причиной является страх, то человек будет предпочитать передвигаться по городу на наземном транспорте, однако при возникновении необходимости все же спустится в метро. Естественно, это будет сопровождаться определенными переживаниями, однако будет контролироваться здравым смыслом и логическим мышлением. В случае фобии проблемы будут гораздо более существенны, в зависимости от выраженности фобии. В самых легких случаях человек все же спустится в метрополитен, однако любые, даже самые незначительные, остановки вагона между станциями буду вызывать предпаническое и паническое состояние. В самых тяжелых – человек не сможет заставить себя спуститься в метрополитен даже в случае крайней необходимости, вопреки логике и здравому смыслу и любые попытки насильно совершить это другими людьми могут вызвать тяжелую психологическую травму.
Виды фобий. Классификация фобий
На данный момент описано более 500 видов фобий. Наиболее частые из них – социальная фобия и агорафобия.
15 фотографий, которые докажут, что вы страдаете талассофобией
Корабли без капитанов
Те, кому доводилось видеть затонувшие корабли под водой, утверждают: трудно себе представить зрелище более устрашающее. Одна мысль о том, что когда-то эти мощные суда бороздили просторы океана, а затем, словно бумажные пароходики, были без малейшего усилия брошены на дно разбушевавшейся стихией, способна надолго отбить охоту к морским путешествиям.
Существует, как минимум, одно морское создание, которое хотя бы теоретически способно проглотить человека. Есть, как минимум несколько свидетельств того, что такое действительно случалось, но ни одно из них точно не подтверждено. Но даже будучи теоретической, такая возможность не добавляет оптимизма.
Как провожают пароходы
Современное судно кажется надежным, как скала, когда рассекает морскую гладь в хорошую погоду. Но если на море разразится шторм, то люди даже на самом мощном и супероснащенном корабле тотчас ощущают себя игрушками в руках могучей стихии.
умение плавать выученное, но умение держаться на воде и перекрывать носоглотку, чтобы не захлебнуться, врождённое- я научился плавать и не бояться воды раньше, чем начал ходить.
Пара абзацев повторяются.
Ну нет. Сноуборд
Больше скримеров богу скримеров, или как эффектно показать акулу-гоблина
Что живет на глубине 1200 м ниже дна океана при температуре 120 °С?
Бескрайние просторы Вселенной таят множество секретов, которые нам, возможно, никогда не удастся раскрыть. Но что нам далекий Космос, если даже на родной планете, где мы обитаем уже не первую тысячу лет, есть места, покрытые завесой таинственности.
И чем меньше мы знаем, тем сильнее наш страх. Как говорится, мы не боимся темноты, мы боимся того, что может в ней скрываться. Вполне вероятно мы исследуем и изучаем не из-за любопытства, праздного или здравого, а из-за страха, переполняющего нас, когда мы смотрим в кажущуюся бесконечной бездну. Как тут не упомянуть океан, а точнее его глубины.
Жизнь на дне, где нет света, почти нет еды, где сама жизнь, будучи изощренно прекрасной, с каждым новым ответом порождает десяток новых вопросов. Группа ученых из Род-Айлендского университета (США) провела исследование бездны, выявив организмы, способные существовать на глубине 1200 м и при температуре 120 °С. Что это за организмы, и как им удается выживать в столь суровых условиях? Ответы на эти вопросы мы найдем в докладе ученых. Погружаемся.
Мировая литературная классика полнится произведениями, так или иначе связанными с океаном и его глубинами. В каждом из произведений океан предстает чем-то могучим и непреодолимым, таинственным и манящим, завораживающим и пугающим. При упоминании океана сразу всплывают «Моби Дик» Германа Мелвилла, «Старик и море» Эрнеста Хемингуэя и многочисленные творения королей ужаса Говарда Лавкрафта и Эдгара Аллана По.
Столь трепетное отношение к океану вполне объяснимо. Он всегда рядом, он был до нас и, вполне возможно, будет и после. Ученые прикладывали максимум усилий, чтобы разгадать его тайны, на протяжении веков.
Водолазный колокол Сполдинга (иллюстрация из журнала «The Saturday Magazine», 1839 год), прародитель которого был впервые описанный Аристотелем еще в IV веке до н.э.
В наши дни изучение глубин стало намного проще, ввиду технологического развития. Множество устройств, инструментов и оборудования было создано исключительно с целью глубоководных исследований. Естественно, одним из основных центров внимания подобных исследований являются организмы, живущие в этой среде.
Глубоководное бурение океана позволило пробудить Ктулху установить, что на глубине до 2.5 км ниже дна процветает микробная жизнь. Важно то, что с увеличением глубины (внутри дна) увеличивается и температура. Около 50% глобального объема морских отложений демонстрируют температуру выше 40 °C. Проблема в том, что большая часть исследований этой среды проводилась в местах с температурой
Нанкайский желоб (Nankai Trough).
Гемипелагические аргиллиты и туфы возрастом 16 миллионов лет и толщиной 600 м за последние 0.4 миллиона лет засыпались отложениями, образовавшими поверх них слой той же толщины. Первые признаки микробной жизни в теплых отложениях на глубине
800 м и температуре от
80 до 90 °C были обнаружены еще два десятка лет тому назад, однако ограниченность возможностей оборудования того времени не позволила изучить этот регион более детально. К счастью, оборудование за эти годы стало намного лучше.
Ученые организовали экспедицию при поддержке IODP (Международная программа изучения океана) в области C0023 (32°22.0018′N, 134°57.9844′E, глубина воды 4776 м), расположенной рядом с местом первого открытия микробной жизни в почве. Во врем бурения была достигнута глубина 1177 м ниже дна, где была зафиксирована температура 120 ± 3 °C. Производился забор образцов, которые в дальнейшем анализировались для получения данных о числе живых клеток.
В исследуемой зоне C0023 глубинный профиль концентраций клеток заметно отличается от глобальной тенденции постепенного уменьшения концентраций клеток, наблюдаемой в аналогичных глубоких, но существенно более холодных (
300–400 mbsf (meters below sea floor, т.е. метров ниже морского дна) концентрации вегетативных клеток резко падают на два порядка и приближаются к MQL (minimum quantification limit, т.е. минимальный предел количественной оценки) при повышении температуры с 40 до 50 °C (1А).
Одновременно с этим концентрация эндоспор, т.е. спящих устойчивых структур, связанных с бактериальным типом Firmicutes, которые широко встречаются в морских отложениях и почвах, увеличивается до 2х105 клеток/см3 (1В). Тем не менее небольшая популяция микробов сохраняется при> 50 ° C в форме вегетативных клеток и эндоспор.
Любопытно, что вплоть до самого горячего (120 °C) слоя отложения, содержащие микробные сообщества с количеством вегетативных клеток до 400 клеток/см3, чередуются со слоями толщиной до 192 м, в которых клетки не были обнаружены вообще (1А).
Ученые отмечают, что подобные наблюдения хоть и наталкивают на вероятность загрязнения в ходе бурения, однако дополнительные исследования показали, что все обнаруженные клетки происходили именно из отложений (т.е. не были случайно занесены из другой среды).
В соответствии с чрезвычайно низкой концентрацией вегетативных клеток и сложностью извлечения ДНК из эндоспор, полученных ДНК было недостаточно для получения надежных данных о микробном сообществе, обитающем на глубине более 320 mbsf. В образцах с глубины менее 320 mbsf микробиом напоминал сообщества, обнаруженные в неглубоких подземных отложениях.
В отличие от рассеянного распределения вегетативных клеток в отложениях при температуре > 50 °C, эндоспоры демонстрируют четкую зональность (1B), что было количественно определено путем обнаружения биомаркера дипиколиновой кислоты (DPA). Вполне вероятно, что значительные уровни DPA могли накопиться после распада эндоспор, учитывая склонность 2-карбоксилированных пиридинов к декарбоксилированию при умеренном кратковременном нагревании.
Концентрация эндоспор заметно возрастает в слое отложений
200 м с температурным интервалом от 75 до 90 °C, а максимум в 1.2х106 эндоспор/см3 наблюдался при 85 °C.
Среднее отношение эндоспор к вегетативным клеткам превышает 6000 в отложениях ниже 350 mbsf и, следовательно, на два-три порядка выше, чем в холодных донных отложениях. Вероятно, накопление эндоспор в отложениях, которые почти лишены вегетативных клеток, связано с термической историей исследуемого региона начиная с момента образования верхнего слоя отложений порядка 0.4 миллиона лет назад. При этом анализ породы показал, что возраст микробной активности составляет порядка 16 миллионов лет. Еще один любопытный факт заключается в том, что в слоях на глубинах от 570 до 633 mbsf и от 829 до 1021 mbsf не было обнаружено ни вегетативных клеток, ни эндоспор.
730 mbsf (SMTZ, т.е. до зоны перехода сульфат-метан).
В исследуемой области C0023 эксперименты с радиоактивными индикаторами выявили современную метаногенную активность в 65% исследованных образцов (2D). Потенциальные скорости метаногенеза за счет снижения содержания СО2 в отложениях на глубине ниже 300 mbsf, была ниже 4 пмоль/см3 в день. Эти данные соответствуют предыдущим исследованиям глубоководного дна.
Показатели метаногенеза варьируются в зависимости от исследуемой глубины. Самый низкий наблюдается ниже зоны SMTZ ( 100 °C. При такой температуре микробы, вероятно, требуют больше энергии, а потому перерабатывают субстрат быстрее, чем при более низкой температуре.
Вышеописанные результаты дают понять, что существует тесная связь между микробной жизнью, температурой и глубиной ниже уровня дна. Примером этого является массовый коллапс популяции вегетативных клеток в отложениях возрастом 100 °C, где механическая прочность и соленость возрастают по направлению к поверхности интерфейса донных отложений.
Гидравлическое сообщение между базальтами и вышележащими отложениями подтверждается наличием эпигенетической минерализации в виде жил кальцита и железистых оксидов металлов. За счет этого имеется массоперенос между базальными отложениями и базальтовым водоносным горизонтом*.
Водоносный горизонт* — осадочная горная порода, представленная одним или несколькими слоями горных пород с различной степенью водопроницаемости.
За счет этого снижается давление и происходит восполнение субстратов, таких как восстановленное железо и сульфат. Данный процесс и позволяет микроорганизмам развиваться в средах, которые в противном случае были бы необитаемы.
Для более детального рассмотрения нюансов исследования рекомендую заглянуть в доклад ученых и дополнительные материалы к нему.
В рассмотренном нами сегодня труде ученые поделились своими находками, полученными в ходе исследовательского бурения до глубины 1777 метров ниже дна океана. Как оказалось, даже там есть жизнь, что особенно удивительно, если учесть местный жаркий «климат», ибо температура в глубоких слоях отложений составляет порядка 120 °C.
На первый взгляд, в таких условиях не должно быть признаков жизни, однако ученые обнаружили наличие микроорганизмов, которые приспособились к суровой среде обитания. Но самое любопытное в том, что на меньших глубинах с температурой около 45 °C не было обнаружено никаких организмов. Другими словами, дно океана напоминает записную книжку эксцентричного писателя, решившего написать пару строк на первой станице, пропустить десяток, и продолжить с середины.
Основным двигателем жизни на глубине почти 1200 метров ниже дна при температуре 120 °C ученые считают гидродинамическую взаимосвязь между слоями отложений, которая позволяет наполнять более глубокие слои питательными веществами.
Авторы исследования не боятся открыто говорить о том, что полученные результаты являются лишь малой долей того, что можно будет открыть в будущем. Единственное препятствие на пути к этому — технологии. На данный момент пока еще нет инструментов, позволяющих полноценно проанализировать образцы, полученные в ходе глубоководного бурения. Слишком много данных остаются неучтенными, что влияет на понимание общей картины происходящего в столь чуждой для человека среде. Посему ученые намерены направить все свои усилия на решение этой проблемы.
DARKER
онлайн журнал ужасов и мистики
Новости и анонсы
Авторские колонки
Мероприятия
Талассофобия: кошмар за отражением
По мне, неспособность человеческого разума соотнести между собою все, что только вмещает в себя наш мир, — это великая милость. Мы живем на безмятежном островке неведения посреди черных морей бесконечности, и дальние плавания нам заказаны.
Г.Ф. Лавкрафт «Зов Ктулху»
Глубоководье представляет собой гнетущее и зловещее пространство: неизведанное, неопознанное и всепоглощающее. В самых отдаленных уголках этой бездны нет ничего, кроме тьмы; свет способен проникнуть лишь на 200 метров водной толщи, и за пределами этих глубин море населено монструозными существами — реальными, вымышленными и «вероятными». Взгляд в море — это калейдоскоп впечатлений от созерцания Непознанного: на данный момент исследовано лишь 5 % водного пространства Земли и всего горстка людей смогла опуститься в ультраабиссаль — на 6 096 метров вглубь вечного мрака. Открытое море восхищало нас со времен первых попыток мореплавания, и с тех пор мы возвращаемся к нему в научных исследованиях и творческих домыслах.
Но когда заходит речь о Настоящем глубоководье, дискурсы науки и творческой спекуляции неизбежно встают в оппозицию друг другу — здесь выявляются все внутренние и внешние расхождения. Глубоководье — это место и контекст, которые навевают тревожные размышления о ненадежности природы границ знания, и, если быть более конкретным, знания о себе.
В этой статье мы затронем психоаналитическую теорию «этапов зеркала» Жака Лакана в рамках беседы о талассофобии. Поэтому для начала нам стоит определиться с терминами по Лакану:
Воображаемое — это область образных склеек, отчуждений, любви и агрессивности; Я (Moi) строит безосновательные синтезы, будучи местом устойчивого непонимания (méconnaissance).
Реальное — это область, откуда приходят объекты наших желаний, которые кружатся в хороводе замен и подстановок.
Символическое — значит структурированное, упорядоченное, доходящее до уровня закона и правила.
(Подробнее см. здесь.)
Жак Лакан (1901–1981)
Согласно Лакану, «Я» или Эго — это представление о самом себе, которое возникает у нас в раннем детстве, когда мы тщетно пытаемся соотнести себя с тем, кого видим в зеркале. В этой статье мы попробуем понять, что разница между «Я»/Эго и Реальным — точно такая же, как и разница между научными знаниями и неисследованной частью океана, которая кажется нам непостижимой в принципе. Такая двойственность — все равно что пересечение границы, отделяющей известный науке слой океана от неизученного; понимание, что вам ничто не угрожает, контрастирует с осознанием того, как много находится за пределами человеческого опыта — и это порождает в душе тревогу и страх. Именно страх пересечь границу является ключевым в понимании природы талассофобии — иррациональной боязни моря и водных глубин.
Предположим, что такая разница между знакомым и неизведанным порождает тревогу, связанную с опытом погружения в морские глубины. Эта разница также позволяет нам бесконечно долго рассуждать об источнике фантастических ужасов. Мы будем опираться на «стадию зеркала» — Реальное (согласно Лакану) — и на явление, которое Фрейд описал как «океаническое чувство». Тот тип ужаса, который мы с вами рассмотрим, лучше всего назвать «океаническим ужасом».
Структура этого океанического ужаса станет еще яснее благодаря исследованию художественных произведений, играющих на врожденной тревоге пересечения границ и опыте безграничности. За каноничный образец этого ужаса возьмем произведения Говарда Филлипса Лавкрафта, наиболее ярко воплотившие в себе концепт космического ужаса.
Талассофобия и отражения на водной глади
Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.
Талассофобия — это стойкий и сильный страх перед глубокими водоемами, такими как море, океаны, бассейны или озера. Хотя талассофобия очень тесно связана со страхом воды, ее не следует путать с аквафобией, которая классифицируется как боязнь самой воды. Талассофобия может включать страх оказаться в глубоких водоемах, страх огромной пустоты моря, морских волн, морских существ и страх расстояния от суши. Причины талассофобии неясны и являются предметом исследования медицинских специалистов, поскольку они могут сильно различаться у разных людей. Исследователи предположили, что страх перед большими водоемами отчасти является эволюционной реакцией человека, а также может быть связан с влияниями массовой культуры, вызывающими страх и страдания.
Во многих источниках указывается, что причины талассофобии стоит искать среди социокультурного окружения человека. Считается, что эти культурные влияния (как древние, так и современные) способствовали распространению страха перед глубокими водоемами на протяжении всего времени. Например, в авраамических религиях море часто представлено источником бедствий и наказаний (вспомним историю про Великий потоп, приключения незадачливого пророка Ионы… да и на месте египтян, поглощенных морем во время преследования Моисея, тоже вряд ли кто хотел бы оказаться). В пьесе «Буря» Уильяма Шекспира, в поэме Кольриджа «Сказание о старом мореходе», в романах «Потерпевшие кораблекрушение» Стивенсона и «Моби Дик» Мелвилла, в рассказе «Десять дней в открытом море без еды и воды» Маркеса, да хоть в рассказе «Рыба, способная проглотить лодку» Дмитрия Костюкевича морские просторы неизменно представлены потусторонне-зловещими. Для литературы о сверхъестественном море оказалось поистине неисчерпаемым источником и навеки запечатлелось в общественном сознании как нечто пугающее. Не меньшую роль в становлении талассофобии сыграли и средства массовой информации — новостные сводки пестрят сообщениями о больших белых акулах, электрических угрях и других опасных морских хищниках, нападающих на пловцов в океане. Масла в огонь подливают и реальные истории о кораблекрушениях, мастерски воплощенные на экране. Люди, которые боятся насильственной смерти, особенно утопления, более склонны к развитию талассофобии.
Но что, если талассофобия — это не просто страх, подогретый массмедиа, не просто ужасающий трепет от мысли о погружении в непроглядные потемки морских глубин, но и нечто, связанное с нашим переживанием от взгляда в свое отражение на воде? Об этом — о зеркальных свойствах воды, вселяющих в нас глубоко личностную тревогу и неопределенность — и пойдет речь в данном разделе.
Что же мы видим, вглядываясь в морскую бездну? Зеркальную поверхность и морские глубины под ней. Отражающее свойство морской глади довольно часто фигурирует в художественной литературе и народных сказаниях. Например, многие старые ирландские морские истории построены на эквивалентности моря и суши. Прекрасные примеры их можно найти в сборнике леди Августы Грегори «Видения и верования на западе Ирландии» 1920 года; многие из которых начинаются с аксиомы: «Говорят, что в море все такое же, как и на суше». Море отражает объекты и существ; будь то люди или животные, у моря для каждого есть эквивалент. Вышеупомянутая строка из «Рассказа о человеке на высоте близ Дун Конора» продолжается зловещими рассказами о «морских коньках». В этой и других подобных историях море изображено как мир, невероятно похожий на сушу, но с угрожающей разницей:
Один мальчик однажды увидел плывущую в море серую лошадь. Три человека с северного острова однажды ночью поймали лошадь в свои сети, когда ловили скумбрию, но отпустили ее; если бы они подняли ее на лодку, то их транспорт разлетелся бы на куски, поэтому они решили, что в любом случае лучшим решением будет оставить лошадь. Однажды кто-то съел овес, взращиваемый людьми на полях. И вот в одну из ночей жители заметили, как пять или шесть морских коньков ели овес. Они попытались поймать их, но животные быстро скрылись в море.
В подобных легендах морские коньки, появляясь ночью на суше, становятся как бы отражением привычных нам земных лошадей, однако в конечном счете они несут печать тревоги и являются двойниками из темного мира. Лошади эти не пастись приходят: они крадут овес и даже, согласно другим легендам, похищают женщин, чтобы увести их в море. Когда мы смотрим на морскую гладь, вместо обычного отражения к нам возвращается искаженная и угрожающая копия.
Зеркальная поверхность океана не отражает наши лица во всех оттенках и пропорциях, но отражающее качество глубоководья притягивает и пугает нас больше, чем перевернутое изображение на неспокойной глади воды. Лакан в своей концепции «зеркальной стадии» (1949) выдвигает предположение, что в нашей ментальной жизни есть ключевой момент развития, когда мы формируем ощущение себя, основанное на нашем первом опыте взаимодействия с зеркалом. Это зеркало может быть отражающей поверхностью в буквальном смысле или ощущением социальной сферы, реагирующей на наше присутствие (образное зеркало — взгляд другого человека). Лакан также предполагает, что зеркало (в прямом или переносном смысле) представляет собой головоломку — мы принимаем видимый в нем образ за свое «Я», поскольку наше чувство бытия ограничено. Отражение видится четким и ограниченным: формой, которая является подобием целого. И такая видимость помогает собрать воедино эгоистический субъект, сознание которого до этого момента было фрагментарным, то есть он не был уверен в том, где заканчивается его «Я» и начинается «другое». Иначе говоря, в своем отражении мы видим, что руки и ноги, предстающие перед нашим взором, являются частями целого; мы видим глаза, которыми смотрим. Они находятся на нашем лице, которое выражает наши эмоции через улыбки, гримасы и т. д.
Головоломка, собственно, заключается в том, что было бы ошибкой принимать эту ограниченную форму как наше «я» в ее телесной целостности — это просто образ! Тем не менее важность, которую мы придаем этому изображению, приводит к искаженному пониманию его. В подтверждение этого Лакан также отмечает, что, хотя и молодые шимпанзе, и человеческие младенцы могут узнавать свое отражение в зеркале, только человеческий младенец идентифицирует его как свое собственное тело. Освободиться от этой путаницы невозможно ни на минуту — на протяжении всей жизни нам не дает покоя опыт рассмотрения воображаемого представления себя как самого себя; привычка наделять изображения превышенной значимостью буквально въедается в подкорку.
Именно это заставило Лакана называть «узнавание» себя нашим méconnaissance, что переводится как «непонимание», «неточное знание» или, возможно, даже «незнание». Мы больше, чем то, что содержится в отражаемом образе; в нем не отразить движения и глубину души. И все же этот мираж завораживает, и именно на основе этого образа формируется Эго. В формулировке «стадии зеркала» Лакана Эго представляет собой символ или образ, который является «тем, кто мы, как нам кажется, есть». Тем не менее, поскольку Эго основано на фундаментальном «непонимании», оно способно отчуждать нас от восприятия самих себя: мы не есть изображение на отражающей поверхности; в нас есть своя глубина. Символическое измерение Эго проистекает из необходимости социальной апроприации этого образа. Этот же образ позволяет символически противопоставлять себя «другому». Функции образа и Эго основаны на фантазии и, следовательно, принадлежат регистру воображаемого в такой же степени, как и символическому. Лакан также предполагает, что, подобно самому сознанию, Эго действует, чтобы прикрывать бессознательные глубины нашей психики.
Также Эго обладает защитной способностью, позволяющей нам удовлетворить первобытное стремление к идентичности, но поскольку Эго основано на непризнании, оно также создает фундаментальные проблемы для тонкой организации нашей психики. Итак, «стадия зеркала» изначально знаменует вступление субъекта в воображаемые отношения с телом и построение символических отношений с «другим». Создание образа, который субъект принимает за собственное тело, закладывает основу для этих отношений, помогая в формировании Эго — точки, с которой начинает существование наше «Я». Образ, видимый нами в отражении, — это ложное представление, méconnaissance. Человек в зеркале — это не мы, а искаженное изображение, которое мы принимаем за себя. За этим образом скрывается бездна бессознательного: все то, что является неприемлемым для сознательного разума, подавляется. Глядя на это изображение и ожидая, что же вырвется на его поверхность, мы познаем нечто, скрывающееся между трещин нашего сознательного опыта.
Важно понимать, что наш взгляд на свое отражение на водной глади великолепно иллюстрирует особенности наших отношений с обычным зеркалом. Отражение на воде, разумеется, всегда будет неровным из-за течений и движения морских глубин. За каждым искажением проглядывают эти глубины: царство, находящееся за пределами наших знаний, а то и самых смелых фантазий. Непознанные глубины моря — большое испытание для сознания; они воплощают наш страх перед тем, что находится за пределами нашего понимания, поскольку мысли о глубинах отражают Реальное (по Лакану — изнанку образа). Наши попытки приспособить нашу реальность к своей ограниченной фантазии — как наши попытки приспособить к нашему пониманию мира зеркальное отражение на поверхности моря — разрушаются о Реальное морских глубин. В поздних работах Лакана эти глубины отражают Реальное — то, что выходит за пределы смысла и фантазии. Оно-то и бросает вызов нашим попыткам репрезентации; это область за пределами социального порядка; это наслаждение и хаос.
Ужас океана в призме Реального глубин
Реальное в психоанализе — это постоянно меняющийся конструкт. И действительно, у Лакана Реальное приобрело ряд значений. В его более поздних работах Реальное противопоставляется Символическому и Воображаемому. Лакан утверждает, что Реальное — это то, что не может быть обозначено или достигнуто при помощи Воображаемого или Символического. Реальное представляет собой огромную дыру в нашей субъективности — пробел, который мы пытаемся закрыть зеркальными изображениями. Тем не менее Реальное все равно переживается — и переживается бессознательно, как ядро травмы. Травма, в свою очередь, — это пробел в обозначении, серьезный источник беспокойства.
Хоть Реальное, как мы описали выше, угрожающе необъятно, оно все же привлекает внимание и притягивает к предмету. Реальное — это область jouissance — то есть удовлетворения, лежащего за пределами принципа удовольствия, конечной цели фрейдовского стремления к смерти — нашего стремления к самоуничтожению и субъективному уничтожению. Как резюмирует Лакан в одной из своих статей 1938 года:
Всеобщая ностальгия человечества, метафизический мираж гармонии, мистическая бездна эмоционального влечения, общественная утопия тоталитарной зависимости — и все это из тоски по потерянному раю перед рождением и от неясных стремлений к смерти.
«Ностальгия» — это внутренняя тенденция субъекта, который желает разрушить собственную субъективность, вернуться к моменту фрагментированной непосредственности. Согласно Лакану, именно это побуждение заставляет нас стирать символическую дистанцию между собой и Другим. Таким образом, именно влечение к смерти лежит в основе нашего увлечения смертью, глубиной и, как утверждал Фрейд, религиозным опытом. Таков контекст удовлетворения — опыта безграничности, который поглощает и уничтожает нашу субъективность.
Фрейд в книге «Цивилизация и ее тяготы» (1927) обсуждает энергетическую ценность, которую он описывает как «океаническое чувство», вызываемое моментами религиозной трансцендентальности. Интересно отметить, что, по утверждению Фрейда, это конкретное «чувство» находится за пределами научных исследований и противоречит принципу реальности. Это блаженство, дарованное Эго, которое стремится выйти за пределы принципа удовольствия — области, в которую Лакан помещает jouissance (удовлетворение) и свободное падение обозначения, представленные травматическим потенциалом Реального. Возможно, эта полярность опыта травматического мучения и религиозного блаженства объясняет притяжение фобического объекта к фобическому субъекту — проще говоря, нас необъяснимо привлекает именно то, чего мы больше всего боимся. Почему акрофоб, заглядывая за угол высокого здания, представляет, как прыгает с него? Почему талассофоб воображает себя лежащим под толщей воды? Они думают о том, чего они, как уверяют, боятся. Надо полагать, что схожесть концепта Реального и «океанического чувства» лучше всего назвать «океаническим ужасом» — ужасом, который возникает из-за несоответствия между отражающей поверхностью и глубинами внизу, ужасом, притягивающим наш взгляд к глубинному сумраку, из которого мы никогда не сможем вернуться.
Вещь из глубины
Итак, мы более-менее разобрались, что кроется в нашем взгляде, устремленном в морскую пучину; но что кроется в ней самой? И тут мы снова должны вспомнить знаменитую цитату Ницше, вернее, первую ее половину.
В историях о столкновении с чудищами морскими больше всего впечатляет тот момент, когда существо, олицетворяющее «непознанную» природу глубин, поднимается на поверхность. Чудовище — это Вещь (под «Вещью» мы подразумеваем концепт «das Ding» Фрейда), которая возвращается из глубин. В нашем случае Вещь — символ Реального, это травмирующий объект, сверхъестественное существо, поднимающееся из глубин бессознательного — слишком Реальное, чтобы его можно было обозначить. Таким образом, «появление» Вещи из глубин, возможно, лучше описать как «возрождение», подразумевая, что нечто, выходящее на поверхность, уже бывало здесь раньше, просто скрывалось за пределами сознательного опыта. Вещь из глубин пугает нас как сверхъестественный признак нашего бессознательного — отражение травмирующего и гнетущего опыта Реального. Представьте, что в ясный солнечный день вы, перегнувшись через борт лодки, созерцаете собственный образ, слегка искаженный легкой рябью на поверхности воды; как вдруг за ним возникает безобразная морда морского чудовища с пустыми глазами и разверстой бездонной пастью — и вырывается на поверхность, разбив ваш образ вдребезги… разрушив, иначе говоря, ваше хрупкое Эго.
Переживание встречи с тем, что находится за пределами нашего понимания — и есть момент столкновения с Вещью. Появление Вещи, угрожающее разрушением нашей субъективности — ключевая черта произведений, которые строятся вокруг вышеупомянутого «океанического ужаса».
Лавкрафт в центре океанического ужаса
Упомянутые в статье пробелы между реальным и символическим/воображаемым ранее рассматривались в философских дискуссиях о спекулятивном реализме, особенно в работе Грэма Хармана «Weird-реализм». Харман описывает работу Лавкрафта как упражнение в жанре вирда. Реализм является странным (вирдовым) с точки зрения «реальности» — он выходит за рамки попыток уменьшить или измерить его. В некотором смысле Харман просто подтверждает, что Реальное находится за пределами обозначения. Харман предполагает, что именно провалы научного дискурса преследуют работы Лавкрафта. Разрывы между известным и неизведанным — постоянный лейтмотив его историй. Именно в этих разрывах Лавкрафт помещает свои самые темные видения и ужасы.
Бурное воображение Лавкрафта наполнило вымышленные и реальные моря монстрами, пришельцами и древними богами — жуткими образами, выходящими за рамки нашего понимания и часто не поддающимися никакому описанию. Самые тревожные и запоминающиеся моменты в рассказах Лавкрафта — это романтический мотив «неописуемого», неспособности человеческого слова выразить картину иного мира (для темных романтиков — мира ужаса). Эти недомолвки мы сами заселяем своими страхами, проецируем наш собственный ужас — примитивный страх поглощения нашего Реального экзистенциальной пустотой. Работы Г. Ф. Лавкрафта посвящены разрушительным «истинам», которые угрожают уничтожением нашего чувства «реальности», пробелам в глубине нашего опыта, и, что куда важнее, «вещам», которые выходят из этих глубин, угрожая разбить наш мир на части. Увы, эта особенность лавкрафтовской прозы делает почти невозможным адекватное отображение ее на экране, где все «неописуемые» элементы требуется как-то все же продемонстрировать зрителю. Результат оказывается весьма далек от авторского замысла: даже увлекательные и эффектные картины Стюарта Гордона и Брайана Юзны имеют к Лавкрафту весьма опосредованное отношение. Немногие экранизации, отдающие дань уважения неописуемой тайне, такие как «Зов Ктулху» (2005), стилизованный под немое черно-белое кино, или также черно-белый «Цвет» (2010), скорее, являются исключением и, по сути, представляют собой фанатское творчество.
Биографы Г. Ф. Лавкрафта (например, Уэльбек) изображали его как бесполую инопланетную фигуру из другого времени и места. Его работы оказали глубокое влияние на американскую научную фантастику и хоррор. О том, что творчество Лавкрафта повлияло на них, заявляли такие известные личности, как Стивен Кинг, Г. Р. Гигер и Гильермо дель Торо. Но несмотря на то, что и по сей день работы Лавкрафта влияют на культуру, при жизни он не имел особого успеха у критиков и умер в относительной безвестности. Возможно, именно уникальный литературный стиль и сложный мир его творчества обеспечивают известность произведениям Лавкрафта и по сей день.
Язык Лавкрафта легко узнать по высокому содержанию в тексте неясных, расплывчатых, а то и утрированных прилагательных; его создания часто описывались как «исполинские», «богомерзкие» или «космические». Особый интерес для нас представляет его склонность к чрезмерной описательности, но главный ужас его рассказов всегда будет оставаться без описания; существа, древние боги и пришельцы часто фигурируют в его произведениях, однако они лишены текстового портрета. Даже заглавный персонаж «Зова Ктулху» — темное, богоподобное существо, чью форму вполне можно представить по изображающей его статуэтке, во плоти оказывается практически неописуемым:
…Ни у кого просто не найдется слов, чтобы дать хотя бы мимолетное представление об этом средоточии злобного, пронизывающего душу древнего безумия, этом клубке ужасающих противоречий всему сущему на свете, этом вызове всем силам природы и самому извечному миропорядку.
Ужасы Лавкрафта в основе своей «непознаваемы», мотивация их не имеет значения, важно лишь то, что они представляют собой нечто травмирующее и Реальное. Его существа — пришельцы из других миров, зачастую «глубоких» или «темных». Они приходят из глубин времени, глубокого космоса, провалов в толще земли или морской пучины — словом, из пространства, недоступного человеческому пониманию и опыту, и откровение об их существовании сводит с ума первооткрывателей («Хребты безумия», «Затаившийся страх», «Дагон») или подвергает их опасности, а то и вовсе лишает жизни («Тень над Иннсмутом», «Зов Ктулху»).
Структура лавкрафтовского текста напрямую зависит от «океанического ужаса», которому мы выше дали определение и снабдили теоретической базой. Конфликт в его рассказах основан на Твари (сиречь «Вещи»), поднимающейся из глубин неизвестного; эта Тварь опасна своим происхождением, выходящим за пределы человеческого опыта, и своей неописуемой природой. Лавкрафтианский ужас зависим от возрождения. Эту структуру, возможно, лучше всего иллюстрирует краткое изложение первого опубликованного рассказа Лавкрафта — «Дагон» (1919), который вполне можно назвать основополагающим в его творчестве.
Повествование в «Дагоне» ведется от первого лица. Читатель узнает, что главный герой рассказа — моряк, который прошел темное и тяжелое испытание и находится в смертельной опасности. Моряк служил на корабле, захваченном немецким рейдером в ходе Первой мировой войны, сбежал на маленькой лодке и пытается вернуться домой. Путешествуя по морю, он наталкивается на остров, поверхность которого, пустынная и лишенная жизни, покрыта мертвыми и разлагающимися остатками морской живности. Внешний вид острова заставляет его полагать, что массив суши был вынесен на поверхность в результате извержения подводного вулкана; это глубокое дно океана, которое впервые поднялось из толщ воды и было освещено лучами солнца. Он решает исследовать остров и направляется к высокому холму, в центре которого есть овраг, настолько глубокий, что в нем сохранилась вода. На краю этого оврага стоит идол, который, как полагает моряк, возведен нечеловеческими руками. Пока он осматривал обелиск, изображающий различных потусторонний созданий, внезапно произошло то, что поразило его:
Затем вдруг я увидел его. Поднявшись над темными водами и вызвав этим лишь легкое, почти беззвучное вспенивание, какой-то необычный предмет плавно вошел в поле моего зрения. Громадный, напоминающий Полифема и всем своим видом вызывающий чувство отвращения, он устремился, подобно являющемуся в кошмарных снах чудовищу, к монолиту, обхватил его гигантскими чешуйчатыми руками и склонил к постаменту свою отвратительную голову, издавая при этом какие-то неподдающиеся описанию ритмичные звуки. Наверное, в тот самый момент я и сошел с ума.
Моряк спасается бегством, признаваясь позднее, что отрывочно помнит, как вернулся к лодке, как его подобрал экипаж проплывающего корабля и как он оказался дома. Мимолетный контакт с Тварью из морских глубин сделал его безумным и травмировал его душу. Никто не поверит его рассказам. Он пытается передать то, что видел, академику, представителю научного дискурса и, по сути, «знанию», но не может найти слов, чтобы передать все так, чтобы профессор понял или поверил. История заканчивается тем, что наш рассказчик собирается выпрыгнуть из окна и умереть, убежденный, что чудовищные сущности бездны вернулись и находятся за его дверью.
Тварь разрушает наши фантазии, она за пределами вообразимого и осязаемого. Возможно, визуальные попытки запечатлеть эту Тварь (например, в фильме) обречены на провал в силу этой основной части Реального. Сколь бы ни было ужасно существо, изображенное на экране, оно никогда не будет таить в себе ужаса, какой испытываешь, когда источник находится вне поля зрения, скрываясь во тьме заэкранья. Если же этот ужас будет создан при помощи неуклюжей компьютерной графики, дешевой аниматроники или более дешевых костюмов, наше разочарование только усилится. Парадоксальным образом, чтобы океанический ужас можно было пережить, его не должно быть, он должен находиться за кадром, что даже немного противоречит принципам Лавкрафта — в его текстах ужас видим, хоть и неописуем. Именно отсутствие правдоподобных «травмирующих переживаний» заставляет зрителя перестать верить в то, что происходит на экране.
Как уже говорилось, при всех издержках, «Ктулху» удачно использует язык «недомолвок», резкие, дразнящие образы задают тон ужаса за пределами экрана. Ктулху не виден, но его присутствие ощутимо. В одном из наиболее впечатляющих эпизодов Расс преодолевает подземную сеть туннелей под городом, и во вспышке камеры, которую он использует для освещения, мы можем заметить прислужников Ктулху — чудовищных рыболюдей, которые появляются лишь на долю секунды, чтобы опять скрыться во тьме туннелей, и выбравшись на поверхность, Расс никого не сможет убедить в их существовании. Пожалуй, самая яркая сцена фильма — осознанный сон главного героя о жертвоприношении: на пляже, заливаемом волнами, облаченный в ритуальные темные одеяния, похожие на одежду его отца, Расс демонстрирует огромный деревянный куб, изо всех щелей которого торчат конечности, и мы понимаем, что он полон людей, ставших подношением чему-то, скрывающемуся в бурном море. Опять же, Ктулху не видно, он вне поля зрения и вне кинематографического пространства — он переживается как дурное предчувствие, предвестник некоего катаклизма. В заключительной сцене, где Расс и культ собираются на берегу моря, толпы людей выходят из моря, точно зловещие посланники пучины. Пусть «Ктулху» многим покажется разочаровывающим (особенно тем, кто хочет увидеть чудовище, скрывающееся под волнами), создателям удается уловить суть океанических ужасов Лавкрафта — страх перед тем, что дремлет внизу, в великом неизвестном, за пределами нашего опыта.
Вместо заключения
Исходя из вышесказанного, можно заключить, что талассофобия — это болезнь, порожденная социумом, и было бы неправильно ограничивать ее генезис исключительно страхом перед морскими глубинами. Подобно тому, как мы боимся не темноты, а того, что, как нам кажется, сокрыто в ней, так и глубины страшат нас не столько сами по себе, сколько тем, что таится в них. Однако, в отличие от глубоководья, темнота не обладает свойством отражать. Именно это становится первой ступенью страха в наших попытках взглянуть в глубину моря.
Мы открыты Реальному глубоководья — великому неизвестному; опыту, выходящему за рамки научного дискурса и эмпирически установленного знания — шатких представителей символического порядка. Он представляет собой неизведанные глубины моря, пространство за пределами нашего восприятия, обрамленное бессмысленной странной наукой и еще более странными размышлениями. На самом деле это размышления, которые обрели плоть. Их центром является великая тайна — пропасть, которая обнажает тонкие пределы наших знаний и глубины нашего опыта, поистине океанический ужас.
Поддержите DARKER!
Это важно! Нам нужна ваша помощь. Станьте спонсором DARKER и получите эксклюзивный ранний доступ к материалам из новых номеров и не только!