Известно что слоны в диковинку у нас
В ШКОЛЕ ГОРОДКА III ИНТЕРНАЦИОНАЛА
Полдень. Перемена. В гулком пустынном зале звенят голоса.
Круглоголовый стриженый малый, топая подшитыми валенками, погнался за другим. Нагнал, схватил.
Две девочки, степенно сторонясь, прошли в коридор; Под мышкой ранец, у другой связка истрепанных книжек. Туго заплетены косички и вздернуты носы. Прошел преподаватель, щурясь сквозь дешевенькие очки. На преподавателе студенческая тужурка, косоворотка, на ногах тоже неизбежные валенки.
И Володьку к стене спиной — хлоп!
Разъяренный Володька полетел за обидчиком. Засверкали володькины пятки. Володька маленький, а ноги у Володьки как у слоненка, потому что валенки.
Сверлит в зале звон. Гулкие коридоры. Полдень. Перемена.
В музее тишина, и глухо доносится в светлую комнату володькин победный вопль.
В музее тишина, и стены глядят бесчисленными цветными рисунками. «И-с-т-о-р-и-я р-е-в-о-л-ю-ц-и-и». Печатными крупными буквами. Ниже рядами ученические рисунки. 9 января 1905 года. Толпой идут рабочие. Вон — цветные баррикады. Забастовка.
Пестреют стены. Заголовки — «Родной язык». Под заголовком на картинке рыжая лисица. Хвост пушистый, а на морде написана хитрость и умиление. Это та самая лисица, что глядела на сыр во рту глупой вороны. Ниже по улицам слонов водили. И слон серо-фиолетового цвета, одинокий, добродушный, идет мимо булочной с деловым видом, а испуганные прохожие разбегаются. Один зевака тащится за тонким слонячьим хвостом.
Известно, что слоны в диковинку у нас. В школе широко принят иллюстративный метод. Слушают ребятишки 1-й ступени крыловские басни и рисуют, рисуют, и стены покрываются цветными пятнами, и вырастает живой настоящий музей. Разложены альбомы, полные детских рисунков, иллюстрирующих классное чтение.
Крепостное право. Рисунки, снимки с картин. На противоположной стене — коллекция по естествознанию. Засушенные растения. Эта коллекция — результат экскурсий учеников за Москву.
А вон экскурсии по Москве. Старорусские яркие кафтаны. Цветные мазки. Это ребятишки зарисовывали в Кремле.
По обществоведению читали им курс, и старшие группы дали ряд диаграмм.
Музей полон живым духом. В рисунках — от этих стройных диаграмм до кривых и ярких фигурок людей в праздничных одеждах с изюминками-глазами — настоящая жизнь. Все это запоминается, останется навсегда. Это не мертвая схоластическая сушь учебы, это настоящее ученье.
В зале и коридорах стихло после перемены, и в маленьком классе за черными столами двадцать стриженых и с косичками голов.
— Wieviel Bilder sind hier?
— Hier sind drei Bilder. Bilder [1].
Малый шмыгнул носом и опять зачитал:
— Драй, — поправила учительница, и малыш со вздохом согласился:
И посмотрел так, чтобы увидеть одновременно и покрытую кляксами страницу и того, кто вошел.
Здесь одна из младших групп занимается по-немецки.
А в физическом кабинете за столами, уставленными приборами, те, что постарше, заняты практическими работами по физике. Стучит метроном, в колбе закипает жидкость, сыплется дробь на весы, и пытливые детские глаза следят за шкалой термометра.
В классе самой старшей группы 2-й ступени за старенькими партами подростки решают задачу по физике о грузе, погруженном в воду. Преподаватель, пошлепывая валенками, переходит от парты к парте, наклоняется к тетрадкам, к обкусанным карандашам, близоруко щурится.
Потом звонок. Опять перемена. Опять вместо тишины высоко взмывающий гул.
Из класса, где шел урок одной из старших групп, выходит преподаватель-математик. Студенческая тужурка. Потертые брюки упрятаны в те же неизбежные валенки.
— Нет, тепло, — отвечает он, радостно улыбаясь.
— То есть как? Я в шубе, а тем не менее.
— А бывает гораздо холоднее, — поясняет математик.
И действительно, видно, что и ребятишки и учителя не избалованы теплом. Все они почти в пальто. Но есть и стойкие, привычные люди. И этот человек с лицом типичного студента бодро часами сидит в школе в одной тужурке, постукивает мелом и рисует на доске груз в 5 килограммов или термометр, на котором полных пятнадцать градусов. Настоящий термометр, однако, показывает меньше. И даже гораздо меньше, судя по тому, что все время является желание засунуть руки в рукава.
Да, в школе холодно. Школа бедна. Шеф ее — Коминтерн дал ей немного угля, но вот уголь вышел, и школа выкраивает из своих скудных средств гроши на дрова. И покупает их на частном складе.
Школа бедна. Не только топливом. На всем лежит печать скудости. Кабинет физический беден. Приборов так мало, что сколько-нибудь сложных показательных опытов поставить нельзя. Беден естественный кабинет. Доски, парты в классах — все это старенькое, измызганное, потертое, все это давно нужно на слом.
Живой дух в школе, но при 10° и самый живой начинает ежиться.
Смотришь на преподавательниц, которые суетятся среди малышей. Смотришь на эти выцветшие вязаные кофточки, на штопаные юбки, подшитые валенки и думаешь:
«Чем живет вся эта учительская братия?»
Этот математик — секретарь совета получает 150 миллионов в месяц.
— Одеваться не на что, — говорит математик и снисходительно смотрит на свою засаленную университетскую оболочку, — ну, донашиваем старое.
— Можно, конечно, прирабатывать частными уроками, — рассказывает учитель, — но на них не хватает времени. Школа берет его слишком много. Днем занятия, а вечером заседания, комиссии, совещания, разработка учебного плана. Мало ли что.
Что может быть в результате такой жизни?
Бегство бывает. Каждую весну не выдержавшие пачками покидают шатающиеся стулья в классах и идут куда глаза глядят. На конторскую службу. Или стараются попасть в Моно.
При слове «Моно» глаза учителя загораются.
— О, Моно. — Он сияет. — У Моно ставки в три раза больше.
«150 X 3 = 450»; — мысленно перемножаю я.
— Там замечательно. — ликует математик, — школы Моссовета бога-а-тые. А наши. — он машет рукой, — наши.
— Да вот — Главсоцвосовские. Все бедные. Трудно. Трудно. Потому и бегут каждую весну. А бегство — школе тяжкая рана. Приходят новые, но преемственность работы теряется, а это очень плохо.
Опять кончается перемена. Стихает в коридорах. За партами рядами вырастают стриженые головки. Пора уходить.
О положении учителей писали много раз. И сам я читал и пропускал мимо ушей. Но глянцевитые вытертые локти и стоптанные валенки глядят слишком выразительно. Надо принимать меры к тому, чтобы обеспечить хоть самым необходимым учительские кадры, а то они растают, их съест туберкулез, и некому будет в классах школы городка III Интернационала наполнять знанием стриженые головенки советских ребят.
Басня «Слон и моська»
По улицам Слона водили,
Как видно напоказ –
Известно, что Слоны в диковинку у нас –
Так за Слоном толпы зевак ходили.
Отколе ни возьмись, навстречу Моська [1] им.
Увидевши Слона, ну на него метаться,
И лаять, и визжать, и рваться,
Ну, так и лезет в драку с ним.
«Соседка, перестань срамиться»,
Ей шавка говорит: «тебе ль с Слоном возиться?
Смотри, уж ты хрипишь, а он себе идет
Вперед
И лаю твоего совсем не примечает».–
«Эх, эх!» ей Моська отвечает:
«Вот то-то мне и духу придает,
Что я, совсем без драки,
Могу попасть в большие забияки.
Пускай же говорят собаки:
«Ай, Моська! знать она сильна,
Что лает на Слона!» [2]
Примечания
[1] Мо́ська – маленькая собачка, мопс.
[2] Басня сюжетно близка к притче Сумарокова «Мышь и слон».
Время написания: не позднее начала ноября 1808 г.
Первая публикация: «Драматический вестник», 1808 г.
Крылатые выражения: 1. Слон и моська. Употребляется по отношению к людям, сильно различающимся по физическим данным или по общественному положению, когда мелкий, ничтожный человек тщательно пытается повредить какому-либо деятелю. 2. Ай, Моська! Знать, она сильна, что лает на слона. Употребляется по отношению к человеку, ругающему вышестоящие инстанции или того, кто в каком-либо отношении сильнее, пользуясь своей безнаказанностью. 3. Без драки попасть в большие забияки. Употребляется по отношению к человеку, стремящемуся добиться незаслуженного признания или славы.
Источник: И.А. Крылов. Полное собрание сочинений в 3‑х томах. Т. 3: Басни, стихотворения, письма и деловые бумаги. Книга третья. М.: ОГИЗ. Гос. изд-во худ. литературы. 1946
Известно что слоны в диковинку у нас
Отрывки из книг, стихи в виде поэзии и др. запись закреплена
Ф. Камов, Э. Успенский
Кило слонины
На улицах слона давали
Как видно, в первый раз.
Известно, что слоны
В диковинку у нас,
И за слоном толпы зевак стояли.
Кто хобот брал,
Кто голову,
Кто хвост,
А в стороне товарищ
Такой решал вопрос:
Вот если я возьму слона,
Что скажет мне моя жена?
Что вот купил слонины!
И без того мы третий год
Купить не можем пианино!
Что все в квартире кувырком,
А я шатаюсь где-то,
Что дети ходят босиком
И что она раздета.
Что наша жизнь — кромешный ад
И все такое прочее,
Что я пять месяцев назад
Пришел в двенадцать ночи.
Что восемь лет она со мной
Живет и только мается,
А уж о шубке меховой
И не заикается.
Что не люблю ее совсем,
Смешно об этом говорить,
И что женился лишь затем,
Чтоб ей всю молодость сгубить.
А если не купить слона,
Что скажет мне моя жена?
Что вот на днях слона давали,
Соседи по три пуда брали,
А я не взял слонины.
Из-за меня мы третий год
Купить не можем пианино.
Что все в квартире кувырком,
А я шатаюсь где-то,
Что дети ходят босиком
И что она раздета.
Что наша жизнь — кромешный ад
И все такое прочее,
Что я пять месяцев назад
Пришел в двенадцать ночи.
Что восемь лет она со мной
Живет и только мается,
А уж о шубке меховой
И не заикается.
Что не люблю ее совсем,
Смешно об этом говорить,
И что женился лишь затем,
Чтоб ей всю молодость сгубить.
Пойду-ка позвоню жене,
И пусть она подскажет мне.
— Алло, послушай-ка, жена,
Вот здесь сейчас дают слона,
А я стою решаю,
А взять, не взять — не знаю.
— Так ты меня тревожишь,
А сам решить не можешь?
Извечная картина.
Из-за тебя мы третий год
Купить не можем пианино.
Здесь все в квартире кувырком,
А ты гуляешь где-то,
Ребята ходят босиком,
И я сама раздета.
Который год живу с тобой
И только, только маюсь,
А уж о шубе меховой
И не заикаюсь.
Не любишь ты меня совсем,
Смешно об этом говорить,
На мне женился лишь затем,
Чтоб мне всю молодость сгубить.
Всегда она, моя жена,
Из мухи сделает слона!
Вот женщина во всей красе,
И вот дела какие!
А вы-то что смеетесь все?
Вы что, все холостые?
Сидят с веселой миной…
Вот женитесь — поймете,
Почем кило слонины!
Волк и журавель
Что волки жадны, всякий знает:
Костей не разбирает.
Зато на одного из них пришла беда!
Он костью чуть не подавился.
Не может Волк ни охнуть, ни вздохнуть;
Пришло хоть ноги протянуть!
По счастью, близко тут Журавль случился.
Вот кой-как знаками стал Волк его манить
И просит горю пособить.
Журавль свой нос по шею
Засунул к Волку в пасть и с трудностью большею
Кость вытащил и стал за труд просить.
Тебе за труд? Ах ты, неблагодарный!
А это ничего, что свой ты долгий нос
И с глупой головой из горла цел унес!
Поди ж, приятель, убирайся,
Да берегись: вперед ты мне не попадайся».
Квартет
Да косолапый Мишка
Затеяли сыграть Квартет.
Достали нот, баса, альта, две скрипки
И сели на лужок под липки, —
Пленять своим искусством свет.
Ударили в смычки, дерут, а толку нет.
«Стой, братцы, стой! — кричит Мартышка. — Погодите!
Как музыке идти? Ведь вы не так сидите.
Ты с басом, Мишенька, садись против альта,
Я, прима, сяду против вторы;
Тогда пойдет уж музыка не та:
У нас запляшут лес и горы!»
Расселись, начали Квартет;
Он все-таки на лад нейдет.
«Постойте ж, я сыскал секрет! —
Кричит Осел, — мы, верно, уж поладим,
Послушались Осла: уселись чинно в ряд;
А все-таки Квартет нейдет на лад.
Вот пуще прежнего пошли у них разборы
Случилось Соловью на шум их прилететь.
Тут с просьбой все к нему, чтоб их решить сомненье.
«Пожалуй, — говорят, — возьми на час терпенье,
Чтобы Квартет в порядок наш привесть:
И ноты есть у нас, и инструменты есть,
Скажи лишь, как нам сесть!»
«Чтоб музыкантом быть, так надобно уменье
И уши ваших понежней, —
Им отвечает Соловей, —
А вы, друзья, как ни садитесь,
Всё в музыканты не годитесь».
Лев и Лисица
Лиса, не видя сроду Льва,
С ним встретясь, со страстей осталась чуть жива.
Вот, несколько спустя, опять ей Лев попался.
Но уж не так ей страшен показался.
А третий раз потом
Лиса и в разговор пустилася со Львом.
Иного так же мы боимся,
Поколь к нему не приглядимся.
Ворона и лисица
Уж сколько раз твердили миру,
Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок,
И в сердце льстец всегда отыщет уголок.
Вороне где-то бог послал кусочек сыру;
На ель Ворона взгромоздясь,
Позавтракать было совсем уж собралась,
Да позадумалась, а сыр во рту держала.
На ту беду Лиса близехонько бежала;
Вдруг сырный дух Лису остановил:
Лисица видит сыр, Лисицу сыр пленил.
Плутовка к дереву на цыпочках подходит;
Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит
И говорит так сладко, чуть дыша:
«Голубушка, как хороша!
Ну что за шейка, что за глазки!
Рассказывать, так, право, сказки!
Какие перышки! какой носок!
И, верно, ангельский быть должен голосок!
Спой, светик, не стыдись! Что, ежели, сестрица,
При красоте такой и петь ты мастерица, —
Ведь ты б у нас была царь-птица!»
Вещуньина с похвал вскружилась голова,
От радости в зобу дыханье сперло, —
И на приветливы Лисицыны слова
Ворона каркнула во все воронье горло:
Сыр выпал — с ним была плутовка такова.
Лебедь, Рак и Щука
Когда в товарищах согласья нет,
На лад их дело не пойдет,
И выйдет из него не дело, только мука.
Однажды Лебедь, Рак да Щука
Везти с поклажей воз взялись,
И вместе трое все в него впряглись;
Из кожи лезут вон, а возу все нет ходу!
Поклажа бы для них казалась и легка:
Да Лебедь рвется в облака,
Рак пятится назад, а Щука тянет в воду.
Кто виноват из них, кто прав, — судить не нам;
Да только воз и ныне там.
Мартышка и очки
Мартышка к старости слаба глазами стала;
А у людей она слыхала,
Что это зло еще не так большой руки:
Лишь стоит завести Очки,
Очков с полдюжины себе она достала;
Вертит Очками так и сяк:
То к темю их прижмет, то их на хвост нанижет,
То их понюхает, то их полижет;
Очки не действуют никак.
«Тьфу пропасть! — говорит она, — и тот дурак,
Кто слушает людских всех врак:
Всё про Очки лишь мне налгали;
А проку на волос нет в них».
Мартышка тут с досады и с печали
О камень так хватила их,
Что только брызги засверкали.
К несчастью, то ж бывает у людей:
Как ни полезна вещь, — цены не зная ей,
Невежда про нее свой толк все к худу клонит;
А ежели невежда познатней,
Так он ее еще и гонит.
Слон и Моська
По улицам Слона водили,
Известно, что Слоны в диковинку у нас —
Так за Слоном толпы зевак ходили.
Отколе ни возьмись, навстречу Моська им.
Увидевши Слона, ну на него метаться,
И лаять, и визжать, и рваться,
Ну, так и лезет в драку с ним.
«Соседка, перестань срамиться, —
Ей шавка говорит, — тебе ль с Слоном возиться?
Смотри, уж ты хрипишь, а он себе идет
И лаю твоего совсем не примечает».
«Эх, эх! — ей Моська отвечает. —
Вот то-то мне и духу придает,
Что я, совсем без драки,
Могу попасть в большие забияки.
Пускай же говорят собаки:
«Ай, Моська! знать, она сильна,
Осел и соловей
Осел увидел Соловья
И говорит ему: «Послушай-ка, дружище!
Ты, сказывают, петь великий мастерище.
Сам посудить, твое услышав пенье,
Велико ль подлинно твое уменье?»
Тут Соловей являть свое искусство стал:
На тысячу ладов, тянул, переливался;
То нежно он ослабевал
И томной вдалеке свирелью отдавался,
То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался.
Любимцу и певцу Авроры;
Затихли ветерки, замолкли птичек хоры,
Чуть-чуть дыша, пастух им любовался
Внимая Соловью, пастушке улыбался.
Скончал певец. Осел, уставясь в землю лбом,
Тебя без скуки слушать можно;
А жаль, что незнаком
Ты с нашим петухом;
Еще б ты боле навострился,
Когда бы у него немножко поучился»,
Услыша суд такой, мой бедный Соловей
Избави бог и нас от этаких судей.
Свинья под дубом
Свинья под Дубом вековым
Наелась желудей досыта, до отвала;
Наевшись, выспалась под ним;
Потом, глаза продравши, встала
И рылом подрывать у Дуба корни стала.
Коль корни обнажишь, оно засохнуть может».
Ничуть меня то не тревожит,
В нем проку мало вижу я;
Хоть век его не будь, ничуть не пожалею;
Лишь были б желуди: ведь я от них жирею».
Когда бы вверх могла поднять ты рыло,
Тебе бы видно было,
Что эти желуди на мне растут».
Невежда так же в ослепленье
Бранит науку и ученье
И все ученые труды,
Не чувствуя, что он вкушает их плоды.
Стрекоза и Муравей
Лето красное пропела;
Оглянуться не успела,
Как зима катит в глаза.
Помертвело чисто поле;
Нет уж дней тех светлых боле,
Как под каждым ей листком
Был готов и стол и дом.
Все прошло: с зимой холодной
Нужда, голод настает;
Стрекоза уж не поет:
И кому же в ум пойдет
На желудок петь голодный!
Злой тоской удручена,
К Муравью ползет она:
«Не оставь меня, кум милой!
Дай ты мне собраться с силой
И до вешних только дней
Прокорми и обогрей!»
«Кумушка, мне странно это:
Да работала ль ты в лето?» —
Говорит ей Муравей.
«До того ль, голубчик, было?
В мягких муравах у нас
Песни, резвость всякий час,
Так, что голову вскружило».
«А, так ты…» — «Я без души
Лето целое все пела».
«Ты все пела? это дело:
Так поди же, попляши!»
Щука и кот
Беда, коль пироги начнет печи сапожник,
А сапоги тачать пирожник,
И дело не пойдет на лад.
Да и примечено стократ,
Что кто за ремесло чужое браться любит,
Тот завсегда других упрямей и вздорней:
Он лучше дело всё погубит,
Посмешищем стать света,
Чем у честных и знающих людей
Спросить иль выслушать разумного совета.
Зубастой Щуке в мысль пришло
За кошачье приняться ремесло.
Не знаю: завистью ль ее лукавый мучил,
Иль, может быть, ей рыбный стол наскучил?
Но только вздумала Кота она просить,
Чтоб взял ее с собой он на охоту,
Мышей в анбаре половить.
«Да, полно, знаешь ли ты эту, свет, работу?»
Стал Щуке Васька говорить:
«Смотри, кума, чтобы не осрамиться:
Не даром говорится,
Что дело мастера боится». —
«И, полно, куманёк! Вот невидаль: мышей!
Мы лавливали и ершей». —
«Так в добрый час, пойдем!» Пошли, засели.
Натешился, наелся Кот
И кумушку проведать он идет;
А Щука, чуть жива, лежит, разинув рот, —
И крысы хвост у ней отъели.
Тут видя, что куме совсем не в силу труд,
Кум замертво стащил ее обратно в пруд.
И за мышами не ходить.
Волк и ягненок
У сильного всегда бессильный виноват:
Тому в Истории мы тьму примеров слышим,
Но мы Истории не пишем;
А вот о том как в Баснях говорят.
Ягненок в жаркий день зашел к ручью напиться
И надобно ж беде случиться,
Что около тех мест голодный рыскал Волк.
Ягненка видит он, на добычу стремится;
Но, делу дать хотя законный вид и толк,
Кричит: «Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом
Здесь чистое мутить питье
За дерзость такову
Я голову с тебя сорву».
«Когда светлейший Волк позволит,
Осмелюсь я донесть, что ниже по ручью
От Светлости его шагов я на сто пью;
И гневаться напрасно он изволит:
Питья мутить ему никак я не могу».
Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете!
Да помнится, что ты еще в запрошлом лете
Мне здесь же как-то нагрубил:
Я этого, приятель, не забыл!»
«Помилуй, мне еще и от роду нет году», —
Ягненок говорит. «Так это был твой брат».
«Нет братьев у меня». — «Так это кум иль сват
О, словом, кто-нибудь из вашего же роду.
Вы сами, ваши псы и ваши пастухи,
Вы все мне зла хотите,
И если можете, то мне всегда вредите,
Но я с тобой за их разведаюсь грехи».
«Ах, я чем виноват?» — «Молчи! устал я слушать,
Досуг мне разбирать вины твои, щенок!
Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»,
Сказал и в темный лес Ягненка поволок.
Кукушка и петух
«А ты, Кукушечка, мой свет,
Как тянешь плавно и протяжно:
«А ты, красавица, божусь,
Лишь только замолчишь, то жду я не дождусь,
Чтоб начала ты снова.
Отколь такой берется голосок?
И чист, и нежен, и высок.
Да вы уж родом так: собою невелички,
«Спасибо, кум; зато, по совести моей,
Поешь ты лучше райской птички.
На всех ссылаюсь в этом я».
Тут Воробей, случась, примолвил им: «Друзья!
Все ваша музыка плоха. «
За что же, не боясь греха,
Кукушка хвалит Петуха?
За то, что хвалит он Кукушку.
Зеркало и обезьяна
Мартышка, в Зеркале увидя образ свой,
Тихохонько Медведя толк ногой:
Что это там за рожа?
Какие у нее ужимки и прыжки!
Я удавилась бы с тоски,
Когда бы на нее хоть чуть была похожа.
А ведь, признайся, есть
Из кумушек моих таких кривляк пять-шесть:
«Чем кумушек считать трудиться,
Но Мишенькин совет лишь попусту пропал.
Таких примеров много в мире:
Не любит узнавать никто себя в сатире.
Я даже видел то вчера:
Что Климыч на руку нечист, все это знают;
Про взятки Климычу читают.
А он украдкою кивает на Петра.
Кукушка и петух
«А ты, Кукушечка, мой свет,
Как тянешь плавно и протяжно:
«А ты, красавица, божусь,
Лишь только замолчишь, то жду я не дождусь,
Чтоб начала ты снова.
Отколь такой берется голосок?
И чист, и нежен, и высок.
Да вы уж родом так: собою невелички,
«Спасибо, кум; зато, по совести моей,
Поешь ты лучше райской птички.
На всех ссылаюсь в этом я».
Тут Воробей, случась, примолвил им: «Друзья!
Все ваша музыка плоха. «
За что же, не боясь греха,
Кукушка хвалит Петуха?
За то, что хвалит он Кукушку.
Волк и пастухи
Волк, близко обходя пастуший двор
И видя, сквозь забор,
Что, выбрав лучшего себе барана в стаде,
Спокойно Пастухи барашка потрошат,
А псы смирнёхонько лежат,
Сам молвил про себя, прочь уходя в досаде:
«Какой бы шум вы все здесь подняли, друзья,
Когда бы это сделал я!»
Лисица и Виноград
Голодная кума Лиса залезла в сад;
В нем винограду кисти рделись.
У кумушки глаза и зубы разгорелись;
А кисти сочные, как яхонты горят;
Лишь то беда, висят они высоко:
Отколь и как она к ним ни зайдет,
Пробившись попусту час целой,
Пошла и говорит с досадою: «Ну, что́ ж!
На взгляд-то он хорош,
Да зелен — ягодки нет зрелой:
Тотчас оскомину набьешь».
Слон на воеводстве
Кто знатен и силен,
Так худо, ежели и с добрым сердцем он.
На воеводство был в лесу посажен Слон.
Хоть, кажется, слонов и умная порода,
Однако же в семье не без урода;
Да не в родню был прост;
А с умыслу он мухи не обидит,
Вступило от овец прошение в Приказ:
Кто грабить дал вам позволенье?»
А волки говорят: «Помилуй, наш отец!
Не ты ль нам к зиме на тулупы
Позволил легонький оброк собрать с овец?
А что они кричат, так овцы глупы:
Всего-то придет с них с сестры по шкурке снять,
Неправды я не потерплю ни в ком:
По шкурке, так и быть, возьмите;
А больше их не троньте волоском».
Анализ басен Крылова
Когда Крылов готовил самое полное собрание своих басен в девяти книгах, то открыть это собрание он решил басней «Ворона и лисица»
Тут стоит быть внимательным и не воспринимать басню исключительно с точки зрения ее индивидуального значения, а принимать ее как своеобразное введение в мир басенного творчества Крылова. Сообразно традиции в этой басне мы обнаруживаем и басенную мораль, и басенный рассказ, но необычным является композиционное расположение этих элементов. Басня начинается с морали:
«Уж сколько раз твердили миру,
Что лесть гнусна, вредна; но только все не впрок,
И в сердце льстец всегда отыщет уголок».
Если вспомнить, что сюжет этой басни восходит к аналогичной басне Эзопа, то первые строчки могут быть прочитаны таким образом, что уже с VI века и по сей день миру твердят одно и то же. И в этом случае спрашивается: зачем писать очередную басню, если с самого ее начала можно догадаться, что никакого воспитательного момента в ней нет? А может, у Крылова был иной замысел? Обратимся к басне Эзопа.
«Ворон унес кусок мяса и уселся на дереве. Лисица увидела, и захотелось ей получить это мясо. Стала она перед вороном и принялась его расхваливать: уж и велик он, и красив, и мог бы получше других стать царем над птицами, да и стал бы, конечно, будь у него еще и голос. Ворону и захотелось показать ей, что есть у него голос; выпустил он мясо и закаркал громким голосом. А лисица подбежала, ухватила мясо и говорит:
Басня уместна против человека неразумного».
Легко обнаружить, что в случае с басней Эзопа мораль совершенно иная: басня направлена не против лести, а против глупости ворона. И этот сюжет неоднократно обыгрывался и другими авторами. Например, басня немецкого писателя Готхольда-Эфрима Лессинга (рис. 3).
«Ворона несла в когтях кусок отравленного мяса, которое рассерженный садовник подбросил для кошек своего соседа.
И только она уселась на старый дуб, чтобы съесть свою добычу, как подкралась лисица и воскликнула, обращаясь к ней:
— Слава тебе, о птица Юпитера!
И, преисполненная глупого великодушия, она бросила лисе свою добычу и гордо полетела прочь.
Пусть бы и вам, проклятые лицемеры, в награду за ваши хвалы не добиться ничего, кроме яда».
В этой басне мораль явно совпадает с крыловской, но Лессинг считает ворона не глупцом, а, скорее, пострадавшим. В сюжете можно проследить явное желание автора наказать лисицу за ее повадки.
Вернемся к басне Крылова и посмотрим на портрет вороны.
«Вороне где-то бог послал кусочек сыру;
На ель Ворона взгромоздясь,
Позавтракать было совсем уж собралась,
Да позадумалась, а сыр во рту держала».
И теперь понятно, что Крылов не принимает какую-то одну сторону, он совмещает в вороне глупость и показывает ее жертвой обстоятельств. Лисицу автор тоже показывает несколько в другом свете, нежели Эзоп и Лессинг.
«На ту беду, Лиса близехонько бежала;
Вдруг сырный дух Лису остановил:
Не стоит забывать, что Крылов все-таки пишет в эпоху романтизма, и в его трактовке лиса не виновата, она «в плену». Она не просто льстит, а ведет себя, как актриса, плененная «обаянием» сыра.
«Плутовка к дереву на цыпочках подходит;
Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит
И говорит так сладко, чуть дыша:
«Голубушка, как хороша!
Спой, светик, не стыдись!
Что ежели, сестрица,
При красоте такой и петь ты мастерица,
Ведь ты б у нас была царь-птица!»»
Крылов создает своих персонажей более объемными, и тем самым басенный рассказ приобретает свой собственный смысл, далекий от того, который выражен в басенной морали. По идее ворона должна была стать жертвой, и мы должны были испытывать к ней сочувствие, а лиса должна была представлять собой объект сатирического изображения, но Крылов показывает этих героев не с одной стороны, а наделяет их дополнительными качествами.
Еще современники Крылова заметили его способность создавать оригинальных персонажей, которые сочетают в себе традиционную басенную историю и, помимо этого, наполнены собственным смыслом, разрушающим при этом смысловое соотношение басенного рассказа и басенной морали.
«Стрекоза и муравей»
С такой точки зрения можно рассмотреть и другие басни автора, например басню «Стрекоза и муравей».
Лето красное пропела;
Оглянуться не успела,
Как зима катит в глаза.
Помертвело чисто поле;
Нет уж дней тех светлых боле,
Как под каждым ей листком
Был готов и стол, и дом.
Всё прошло: с зимой холодной
Нужда, голод настает;
Стрекоза уж не поет:
И кому же в ум пойдет
На желудок петь голодный!
Злой тоской удручена,
К Муравью ползет она:
«Не оставь меня, кум милой!
Дай ты мне собраться с силой
И до вешних только дней
Прокорми и обогрей!» –
«Кумушка, мне странно это:
Да работала ль ты в лето?»
Говорит ей Муравей.
«До того ль, голубчик, было?
В мягких муравах у нас
Песни, резвость всякий час,
Так, что голову вскружило».–
«А, так ты. » – «Я без души
Лето целое всё пела».–
«Ты всё пела? это дело:
Так поди же, попляши!»
Сравним «Стрекозу и муравья» с исходным вариантом, басней Эзопа.
«В летнюю пору гулял муравей по пашне и собирал по зёрнышку пшеницу и ячмень, чтобы запастись кормом на зиму. Увидал его жук и посочувствовал, что ему приходится так трудиться даже в такое время года, когда все остальные насекомые отдыхают от тягот и предаются праздности. Промолчал тогда муравей; но когда пришла зима, и навоз дождями размыло, остался жук голодным, и пришёл он попросить у муравья корму. Сказал муравей:
– Эх, жук, ка бы ты тогда работал, когда меня трудом попрекал, не пришлось бы тебе теперь сидеть без корму.
Так люди в достатке не задумываются о будущем, а при перемене обстоятельств терпят жестокие бедствия».
Интересна и история этой басни. Сначала она была обработана французскими писателями и изменен был только жук, его заменили на кузнечика. Когда русские писатели ознакомились с этим сюжетом из французских источников, то кузнечика сменили на стрекозу. И в итоге изначально «мужской» спор между жуком и муравьем превратился в спор муравья с женщиной, стрекозой. Но в случае с басней Крылова летняя встреча героев опущена, тем самым автор убирает спор из басни и снова преобразовывает героев. Стрекоза в его варианте сюжета – заигравшаяся и достойная сочувствия, а муравей показан не положительным персонажем, а трудолюбивым, но прагматичным и ворчливым.
И вновь Крылов виртуозно использует классический сюжет басни, но наполняет ее самостоятельным смыслом, придает образам героев многогранность. Автор переворачивает образы и персонажей и разрывает, изменяет структуры басенного рассказа и морали.
Расхождение между басенной моралью и смыслом басенного рассказа можно трактовать и иначе. Смысл басенного рассказа выходит далеко за рамки басенной морали и наполняется особенным крыловским смыслом. Басенный рассказ перестает служить хорошо всем известной басенной дидактике. В этом отношении можно привести в пример еще одну басню про кота и повара
Вспомним сюжет этой басни. Кот, который должен был следить за жарким и отгонять от него крыс, съедает его сам. Повар, в свою очередь, начинает читать коту длинное моральное нравоучение. Грубо говоря, смысл басенных рассказов Крылова апеллирует не к морали, а, скорее, к некому опыту жизни. И повар, который пытается учить кота, поступает глупо и неуместно, пытаясь научить словом там, где вернее бы было применить силу.
«Огородник и философ» и «Водолазы»
Еще одна басня, которая иллюстрирует то, о чем мы говорим, – «Огородник и философ». Речь идет о двух крестьянах, один из которых в этом году решил посадить огурцы не по старинному методу, а обратившись к журналам. В итоге крестьянин, посадивший огурцы по старинке, остается с огурцами, а огородник-философ ни с чем. Крылов хочет показать, что жизненная мудрость должна опираться на практику и здравый смысл. Более того, Крылов пытается уйти от крайностей, и в этом отношении любопытна басня «Водолазы».
Басня «Водолазы» имеет необычную структуру, так сказать, басня в басне. Ее сюжет повествует нам о том, как некий царь решил поспособствовать развитию просвещения в своем государстве и собрал для этого совет. В итоге мнения на совете разделились, и точного ответа, хорошо ли просвещение для государства, царь не получил. Позже царь встречает старца, который на этот же поставленный царем вопрос отвечает басней о водолазах. Басня о трех братьях, которые жили тем, что продавали жемчуг. Один брат собирал плохой жемчуг во время прибоя, но его было много, второй пошел немного дальше и собирал меньше жемчуга, но более хорошего качества, а третий решает, что он нырнет глубже всех и достанет пускай одну, но идеальную жемчужину, и в итоге погибает. Мораль басни очевидна: невозможно дать однозначный ответ в таких вопросах, нужно постараться найти золотую середину, возможность избежать крайностей.
«Волк и пастух»
Еще одним хорошим примером разрушения Крыловым классической установки басни можно назвать басню «Волк и пастух». В этой басне автор показывает нам относительность морали, показывает, что с точки зрения разных персонажей один и тот же поступок может выглядеть по-разному.
«Волк, близко обходя пастуший двор
И видя, сквозь забор,
Что́, выбрав лучшего себе барана в стаде,
Спокойно Пастухи барашка потрошат,
А псы смирнехонько лежат,
Сам молвил про себя, прочь уходя в досаде:
«Какой бы шум вы все здесь подняли, друзья,
Когда бы это сделал я!»
В этом случае мудрость крыловской басни связана с тем, что он апеллирует не столько к традиционной морали, сколько к житейскому опыту. И еще одним примером басни, которую Крылов представляет в таком свете, является басня «Ларчик».
Вывод
Получается, что Крылов находит мудрость в самой окружающей жизни, и удивительным образом в эпоху становления романтизма, который обычно выстраивает конфликт с окружающим пространством, возникает автор, который находит в этом окружающем пространстве истину. И в этом случае можно утверждать, что в баснях Крылова можно найти басенный реализм.
Крылов сумел разрушить каноны классической басни. Белинский, один из критиков, работавший с Крыловым в одну и ту же пору, замечал: «Басни Крылова не просто басни: это повесть, комедия, юмористический очерк, злая сатира, словом, что хотите, только не просто басня».